суббота, 18 ноября 2017 г.

Панталоне, Бригелла и... Наполеон

На израильских сценах утомляюще много политики, быта, мелодраматических сюжетов. Редкий праздник – попасть в театр, где забываешь о низменной суете и погружаешься в стихию радостной игры и нескончаемого лицедейства. Пожалуй, ближе всего к этому идеалу храма бескорыстного искусства – иерусалимский «Хан», где я увидел премьеру «Наполеон - жив или мертв!»

 


Пожалуй, именно восклицательный знак, поставленный в названии спектакля вместо банально напрашивающегося вопросительного, передает дух пьес замечательного драматурга Нисима Алони. Он создал свой театр, который сумел не заметить ни Станиславского, ни Брехта, который не задает «проклятых вопросов» и вообще лишен интеллектуализма, поскольку не чужд абсурдизму, хотя не зацикливается на нем. Ведь абсурд – это анти-логика. А пьесы Нисима Алони совершенно лишены рационального начала и переводят театральное действо на территорию фантазии и поэзии.
 
Нисим Алони, творивший во второй половине ХХ века, несколько лет прожил во Франции, где заинтересовался поисками драматургов и режиссеров (Антонен Арто, Жан-Луи Барро, Жак Копо), создававших новый сценический язык. Ему были близки и поэтика сюрреалистических снов, и поиски первоэлементов пластической выразительности, и принципы ансамблевости. Он одухотворил эти формальные открытия чисто израильскими энергетикой, динамизмом, приматом оптимизма над драматизмом.




Нисим Алони оперирует атрибутами европейской культуры, но любой из них – это только отправная точка, импульс, запускающий на полную мощность веселую и самоценную театральную игру. Как нетрудно догадаться, герой пьесы, поставленной в «Хане», -  Наполеон. Но действие происходит после смерти великого полководца. Он бродит по царству теней и лелеет бесплодные мечты о втором походе в Россию и «исправлении ошибок». Узнав о его планах, неаполитанская мафия дает задание страшному киллеру дону Бригелле убить Бонапарта. Собственно, как его убить и зачем – если он и так мертв? Но заданные «правила игры» исключают серьезные размышления! Ведь Бригелла – один из главных персонажей итальянской комедии дель арте. Из того же балаганного площадного театра масок вышел и другой персонаж пьесы Нисима Алони – старик, потерявший в сражениях Наполеона трех сыновей и которого зовут Панталоне! Но ничего трагического не происходит, потому что на сцене начинается круговерть по жанровым законам фарса. Недаром среди главных героев – директор цирка Зани и пытающийся быть главным кукловодом барон Самди. Вся эта публика ведет себя слишком живо для царства мертвых: действие периодически переносится в бордель, где оказывается и Мария, бывшая возлюбленная императора. Только сумрачная библейская Лилит пытается настроить разошедшихся демонов на нужный лад... 




Пожалуй, этот спектакль не мог поставить никто кроме режиссера Уди Бен-Моше. Он тонко чувствует и передает стиль каждой пьесы, за которую берется, а в данном случае его задачу делала еще интересней жанровая многослойность первоисточника.


На премьере в «Хане» мне было поначалу трудно подавить привычку искать «нить», «идею». Может быть, неаполитанская мафия имеет какие-то отношение к итальянскому походу Бонапарта? Может быть, Лилит – это символ того недостижимого идеала, к которому стремился во всех своих деяниях гениальный корсиканец? Может быть, желание покойного императора повторить свою жизнь воплощает какую-то грань философии экзистенциализма? Но постановка Уди Бен-Моше быстро заставляет отключить аналитический аппарат. Никакой заумной «концепции» у Нисима Алони, как обычно, нет! Есть необъяснимая сюрреалистическая фантасмагория. Есть замечательный ансамбль «Хана», слаженность которого, помноженная на бешеный фарсовый ритм, претворяется в таинственный калейдоскоп загадочных образов. Есть великолепные работы сценографа Анат Меснер, художника по костюмам Юдит Аарон, композитора Керен Пелес, хореографа Ариэля Вольфа, создающих мощную экспрессию спектакля.
 
Актеры «Хана» сильны и в «театре переживания», и в «театре представления». Эстетика Нисима Алони и исполнение каждым участником спектакля нескольких ролей позволяет им продемонстрировать самую широкую профессиональную палитру.  Новые грани своих талантов обнаруживают Арье Чернер (барон Самди), Нир Рон (директор цирка), Эрез Шафрир (Наполеон), Йоахин Фридлендер (Панталоне), Йоси Эйни (Бригелла). Незаметно превратилась из перспективной дебютантки в настоящую звезду Нили Рогель, блистательно играющая Лилит.
 
Самое важное в искусстве – непредсказуемость. Недавно «Хан» показал очень интересную трактовку поэтической новеллы Агнона «Во цвете лет». Теперь – ошеломляющий «Наполеон – жив или мертв!» Нисима Алони, ничем не похожий не памятную приверженцам этого театра яркую постановку «Американской принцессы». Слава Богу, израильский театр, несмотря на некоторые претензии зрителя, все-таки жив и способен приятно удивлять!

Фото: Яэль Илан  
 

вторник, 7 ноября 2017 г.

Долгие судороги большевистской утопии

В Кремле мечтали пышно отпраздновать такое грандиозное событие как столетие Октябрьской революции. Но  национальный лидер не успел доработать унифицированные школьные учебники, и там остались неясности насчет 1917-го года. Со Сталиным ясно: выдающийся менеджер, кузнец Победы. А роль Ленина двусмысленна: с одной стороны, создал новую империю, но с другой – свергнул законную власть, развязал массовые беспорядки типа оранжевой революции, уничтожил духовные скрепы, преследовал церковь. В общем, праздник получился сумбурный, бездарный – как всё, что сегодня делают правители России.



Сегодня утром покрутил российские телеканалы. На Красной площади шел «торжественный марш, посвященный 76-й годовщине парада 7 ноября 1941 года». Правда, единства жанра не наблюдалось. У памятника Минину и Пожарскому махали мечами какие-то грузные мужики в кольчугах. Потом проскакали молодцы в буденновках. Только одним из номеров этого театрализованного представления стало появление бойцов в шинелях времен ВОВ и танков «Т-34». После чего по площади  долго топали современные кадеты, в том числе красавицы из какого-то женского военного училища.
 
Что любопытно, все время ненавязчиво звучали мелодии... времен революции и гражданской войны! То есть по содержанию это был памятный моему поколению парад в честь годовщины Октябрьской революции, а по форме – тот купеческий  балаган на темы всей русско-советской истории, которым нынешние бескультурные вожди страны «украшают» важнейшие для них церемонии вроде открытия Олимпиады.
 
Эта эклектика отражает состояние современной российской идеологии. Пришедшие к власти чекисты признают допущенные в прошлом «отдельные ошибки», но гордятся сталинским режимом и славными органами, на которых он держался. Высшее оправдание великого кормчего – победа в войне с гитлеровской Германией. Что касается оценки  Октябрьской революции, то, назвав распад СССР величайшей геополитической катастрофой ХХ века, Путин признал историческое значение большевистского переворота.

Тем не менее ленинская революция – в отличие от сталинского «порядка» - не укладывается в рамки тех представлений о «нормальном» государстве, которые Путин внедряет в умы подданных и даже закрепил статьями уголовного кодекса. Российский президент, явно склоняющийся к гегельянству, считает, что вся созданная им действительность разумна, идеальна и, соответственно, любые покушения на эту гармонию вроде демонстраций протеста или – упаси боже – оранжевых революций должны караться законом. Вводя такие законы, Путин с сожалением отметил, что именно допущенные в 1917 году "массовые беспорядки" обернулись национальной трагедией. В период, когда аннексию Крыма и кровопролитие в Донбассе президент России оправдывает «свержением законной власти в Киеве», он не может восхвалять ни Февральскую, ни Октябрьскую революции.
 
Будучи до мозга костей продуктом советского тоталитаризма, уничтожив тысячи невинных жителей Чечни, Украины, Сирии, Путин, конечно же, преклоняется перед теми, кто создал большевистскую империю, ЧК, ГУЛАГ. Но пока ни он сам, ни его «теоретики» неспособны в воспитательных целях создать стройную историческую схему, включающую и православие, самодержавие, народность, и гениального Ленина, и мудрого Сталина. О том, как хочется хозяевам Кремля отбросить условности и выказать свои симпатии, можно судить по... российскому кино, которое по-прежнему остается важнейшим из искусств.

С телеэкранов не сходят сериалы о чекистах, о СМЕРШе, о гениальной работе  советской разведки. Недавно был показан цикл «Забытые вожди», «героями» которого стали Дзержинский, Берия, Абакумов, Молотов, Жданов, - попытка реабилитации этих кровавых палачей, фанатичных прислужников режима была явно приурочена к приближавшемуся столетию Октябрьской революции. Но устроить публичное прославление преступной банды, захватившей власть под залпы «Авроры», у Путина не хватило решимости. Вот и идут в эти дни вперемешку «Демон революции», «Русская смута», «Троцкий», «Октябрь. LIVE», сопровождаемые доносящимися из телестудий громкими воплями Владимира Соловьева, Андрея Норкина, Артема Шейнина, Вячеслава Никонова, Якова Кедми. Годовщину революции заменил искусственный праздник 4 ноября – День народного единства, посвященный... изгнанию поляков из Москвы Мининым и Пожарским, а 7 ноября проводится марш, трусливо приуроченный к годовщине парада 1941 года.
 
Весь этот сумбур, в сущности, совершенно естественно продолжает ту чудовищную ложь,  которой была окружена история Октябрьской революции в Советском Союзе. Увы, я принадлежал к поколению, которое не сразу докопалось до истины. Я был первоклассником и носил черную ленточку на пальтишке, когда вся страна оплакивала Сталина. В четвертом классе я и мои сверстники с удивлением обнаружили, что в дни праздников больше не вывешивают портреты вождя. В том, что Сталин «извратил ленинские нормы», чуть позже нас убеждали стихи Евтушенко и Вознесенского, фильм «Чистое небо».
 
В старших классах мы были достаточно разъедены скепсисом, чтобы верить в построение коммунизма. Доходили глухие слухи о расстреле демонстрации в Новочеркасске, и своими ушами мы слышали, как Хрущев разносит писателей и художников, как клеймит происки сионистов. Жизнь была убогой, в магазинах не было самых необходимых товаров.
 

Но, чтобы всё встало на свои места, надо было прочитать в «самиздате» книги Авторханова, «Архипелаг ГУЛаг», «Зияющие высоты» Александра Зиновьева. Там было четко показано: Сталин ничего не «извратил», чудовищные репрессии начались в 1917 году, так как были сутью «ленинских норм». Другого режима преступная власть – по определению - создать не могла.
 
Уже в Израиле я добрался до трудов Ричарда Пайпса – лучшего, что написано о русской революции. Они не изменили моего отношения к коммунистической идее, но благодаря огромному фактическому материалу и четкости выводов прояснили ситуацию 1917 года и лишили последних иллюзий относительно интеллектуального уровня большевистских вождей (до сих пор лживые сериалы поддерживают мифы о том, что Ленин был человеком огромного ума, Троцкий – яркой личностью, но экстремистом, Бухарин – тонким интеллигентом...). Пайпс показывает, что банда преступников,  захватившая власть в огромной стране, отличалась ужасающей безграмотностью в области экономики и политики. Ленин, Троцкий, Зиновьев, Рыков, Бухарин намеревались сразу отменить деньги, они ничего не понимали ни в промышленности, ни в сельском хозяйстве, ни в психологии миллионов людей, которым посулили светлое будущее. Эти начетчики сами верили в придуманные ими догмы и не сомневались, что в Европе вот-вот вспыхнут революции.
 
Никакого «участия масс» в революции не было. В России никогда не существовало уважения к собственности. На клич «грабь награбленное!» с энтузиазмом откликнулись толпы быдла. Они же потом составили костяк новой власти и обеспечили разорение страны. Идеалистов, романтиков было негусто. Большевистский режим был властью недоучек (для своей малогамотной "элиты" он создал рабфаки, промакадемии, позже - систему партшкол). Люди культурные, образованные держались подальше от начальников с наганами. Вплоть до своего развала большевистский строй сохранял ненависть к интеллигенции.
 
В сознание и подсознание советских людей вошли картины штурма Зимнего из фильмов Эйзенштейна и Ромма. Это была неплохая мифология. Штампы советского кино: толпы рабочих и матросов врываются на Дворцовую площадь, а потом бегут по мраморным лестницам Зимнего дворца. Тот, кто посещал Эрмитаж, знает, что главный вход во дворец находился на набережной Невы. С Дворцовой площади можно было попасть только на узкую заднюю лестницу (по ней в наше время поднимались на третий этаж, где висели импрессионисты).  

Октябрьская революция была переворотом заговорщиков в столице империи. Пайпс убедительно показывает, что большевики пришли к власти и удержали ее не благодаря народной поддежке, а из-за наивности (!) Временного правительства. Дело в том, что из всех разновидностей российских революционеров верные ленинцы были самыми циничными и беспринципными. Меньшевики, правые и левые эсеры, анархисты – как и интеллигентные кадеты – уже после Октября долго не хотели ничего предпринимать против Ленина. Они были убеждены, что самое опасное – реставрация монархии, возвращение к власти «реакционеров», а большевиков с прежних времен считали  людьми своего круга, с которыми можно будет найти общий язык. Пока они медлили, Ленин создал ЧК, армию – после этого советская власть установилась по всей стране и надолго. 

Не было никакого массового героизма красных в борьбе с белыми. Знаменитый еврейский историк Шимон Дубнов в «Книге жизни» описывает страшный голод в российских городах после революции. В Красную Армию шли прежде всего из-за пайка. Из-за этого в ней служили и царские офицеры, без которых большевики не победили бы в гражданской войне. «Военные заслуги» Троцкого – один из мифов, которые создавали глупые советские либералы о жертвах Сталина (по «логике»: если тиран их убил – значит, они лучше его).  Главным «организационным методом» Ленина и Троцкого была чудовищная жестокость, готовность в любой момент расстреливать тысячи людей.  

Позже продажные советские «академики» сочинили небылицы о том, насколько социалистическая экономика превзошла уровень 1913 года, насколько по темпам роста СССР обгонял Запад, насколько росла его доля в мировой экономике. Все это было бесстыдным враньем, но сегодня в московских телестудиях опять звучат россказни о том, какую блгополучную державу развалили подлые либералы. 
 
В 1913 году городские жители Российской империи лучше питались и жили в лучших условиях, чем советские люди в 1960-е годы.
 
С первых лет советской власти отсутствие конкуренции и введение «планирования» привели к припискам и воровству. За цифрами растущего ВВП скрывались жалкое качество продукции, техническая беспомощность,  убыточность большинства предприятий.
 
Никакой «коммунистической общественно-экономической формации» не существовало. Большевики установили неофеодальный строй с жесточайшей верикальной иерархией. Крестьяне, у которых отняли собственное хозяйство и паспорта, опять стали крепостными. Рабский труд всегда непродуктивен. По сей день в России не умеют изготавливать сыр и йогурт!
 
Феодальной структуре общества соответствовало насаждение марксизма в качестве новой религии. Всякая догматическая, агрессивная религия нетерпима к нравственным колебаниям. Большевики быстро опробовали несколько моделей жесткой морали. В первом Уставе ВЛКСМ фигурировал пункт о том, что каждая комсомолка должна отдаваться по первому требованию комсомольца, если... тот уплатил членские взносы! Позже, наоборот, в интимной сфере были введены строжайшие запреты. Случаи супружеской измены обсуждались на профсоюзных и партийных собраниях.
 
Несмотря на всё сказанное выше, про Сталина говорят, что он получил страну с сохой, а оставил ее с атомной бомбой. Эта так и не так!
 
Фанатичный режим, созданный в результате Октябрьского переворота, выдвигал задачу мировой революции. Советских людей воспитывали на ненависти к «классовым врагам», к «миру капитализма». (Эта генетическая нетерпимость, склонность к дихотомии часто просматриваются у выходцев из СССР даже в Израиле – независимо от того, левых или правых убеждений, светской или религиозной позиции придерживается бывший советский гражданин). Большевикам нужна была мощная армия, оснащенная качественной военной техникой. Поэтому в советских школах и университетах делался упор на преподавание точных наук, была создана огромная сеть технических вузов. (Тем более что вопреки советским пропагандистским клише основную часть "белой эмиграции" составляли не помещики и буржуи, а интеллигенты).
 
В то же время унаследованная от прежней России гуманитарная культура приходила в упадок. Советские идеологи оставили народу для развлечения только чтение тщательно отобранных русских и западных писателей. Иностранным языкам умышленно учили очень плохо, чтобы исключить общение с собеседниками из «вражеских стран».
 
В 1930-е годы все виды искусства загнали в «творческие союзы», без членства в которых было невозможно издать книгу, продать картину, поставить спектакль. Эти союзы контролировались органами, в искусстве была установлена жесточайшая цензура. Талантливым художникам надо было идти на унизительные компромиссы с властью, чтобы  дойти до читателей и зрителей. Из-за опустившегося «железного занавеса» и деятели культуры, и советская интеллигенция практически не имели представления о том, что происходит в мировом искусстве.

Большевики добились успеха только в одном: в создании "нового человека". Лишив людей духовной жизни, отучив их думать, не давая возможности увидеть заграницу, они сумели вырастить несколько поколений преданных власти рабов, которые не могли купить колбасы и приличных штанов, но были уверены в том, что живут лучше всех в мире!   

А тем временем шла милитаризация державы. Хотя наспех создававшиеся вузы выпускали тысячи инженеров, тем не менее без помощи западных специалистов, устремившихся в СССР в годы мирового кризиса, новые заводы, новая боевая техника не были бы созданы. После Второй мировой войны атомную бомбу, как и немало других военных секретов, советская разведка украла в странах «загнивающего капитализма».
 
Захватив власть в России, большевики начали военные походы в окрестные страны. Они превратили Коминтерн в инструмент шпионажа и подрывной работы за рубежом.
 

Не удивительно, что в 1920-е – 1930-е годы главным союзником Советского Союза стала Германия. Милитаристские круги обладали большим влиянием даже в Веймарской республике, а между сталинизмом и нацизмом, между НКВД и гестапо не было принципиальной разницы. То, что Советский Союз вместе с гитлеровской Германией развязал Вторую мировую войну и почти два года был ее верным союзником, сервильные советские историки объясняли подлой политикой западных стран. Но дружба Сталина с Гитлером была логическим следствием близости двух самых чудовищных тоталитарных режимов.
 
Советские солдаты ценой огромных жертв освободили пол-Европы, чтобы... Сталин, победив Гитлера, сразу оккупировал ее. «Социалистический лагерь» - это страны, в которых находились части советской армии и которые подчинялись всем указаниям Москвы.
 

Советский Союз, хотя его народ находился в нищете и недоедал, тратил огромные средства на финансирование зарубежных компартий и «национально-освободительных движений». Современный международный терроризм был создан на деньги КГБ.
 
Всяческими способами СССР подкупал западных деятелей культуры. Интеллигенция вообще отличается левым уклоном. Но на протяжении нескольких десятилетий на Западе был создан огромный класс левой интеллигенции откровенно просоветской ориентации.
 
Октябрьская революция и появившийся благодаря ей «социалистический лагерь» угрожали всему миру. Они не могли предложить ничего кроме фанатизма, нищеты, разрушительных войн. Но миф о всеобщем счастье и справедливости завоевывал умы.

Огромный ущерб Октябрьская революция нанесла еврейскому народу. Я даже не собираюсь дискутировать об активном участии евреев в революции, в укреплении новой власти и в "работе" карательных органов. Тут ничего удивительного: в России евреи страдали от унижений, процент грамотных людей в их среде был очень высоким – поэтому выходцы их "черты оседлости" занимали важные посты в советских административных учреждениях,  сыграли огромную роль в науке, в оборонной промышленности, внесли яркий вклад в литературу и искусство. Но всё это они делали не как евреи! Советская власть именно евреев лишила своего языка, культуры, религии, а постепенно начала лишать и руководящих должностей.
 
Подписывая договор с Гитлером, Сталин прекрасно знал, что обрекает на истребление европейское еврейство. Но он ничего не сделал и для того, чтобы спасти два миллиона евреев западных районов СССР.
 
В стране с антисемитскими традициями и коммунисты- «интернационалисты» не могли не быть антисемитами. После победы над Гитлером Сталин развернул совершенно нацистскую по духу «космополитскую» кампанию, в ходе которой значительная часть советского еврейства погибла или оказалась в лагерях. Логика развития тех страшных событий заставляет предполагать, что только смерть вождя предотвратила еще более масштабные антиеврейские акции. Но и преемники Сталина продолжали антисемитскую и антиизраильскую политику. КГБ яростно преследовал евреев, стремившихся репатриироваться в Израиль.
 
Еще в начале 1980-х никто не мог представить, что советская держава развалится через несколько лет. Нынешние лидеры постсоветской России с особой ненавистью вспоминают Хрущева и Горбачева, считая, что из-за их покушений на стабильность Системы  рухнула большевистская империя.
 
Сегодня понятно, что это глупые версии. Советская держава была обречена, потому что создала не работавшую, технологически отсталую экономику и лишила свободы десятки народов. Последними пропагандистскими достижениями СССР стали космические полеты. Но ракетную технику советский режим позаимствовал у нацистов и развивал ее не из любви к научному прогрессу, а для укрепления своего военного потенциала. В этой области СССР тоже быстро зашел в тупик, так как из-за отсутствия электроники и другой новейшей техники не мог достичь необходимой точности и надежности.
 
Помню, в период увлечения самиздатом для меня стала откровением книга польского философа Александра Свентоховского «История утопий». Вопреки представлению об утопиях как о чем-то несбыточном, автор отметил, что иногда они материализуются. Но – добавил он – осуществление утопии не означает, что она перестала быть утопией. Замечательная мысль! Да, Советский Союз  - это осуществленная варварскими методами утопия, которая продержалась 74 года.
 
Распавшийся  Советский Союз оставил после себя выжженную землю и в материальной, и в духовной областях. В бывших советских республиках закрывались сотни предприятий, оказавшихся неконкурентоспособными. Даже страны Балтии, находившиеся до советской оккупации на достаточно высоком уровне, превратились в задворки Евросоюза.
 
В сегодняшней России правят люди советской выпечки. Они не могут предложить народу никаких ценностей кроме прежних имперских представлений о том, что страна внушает уважение только военной мощью и завоеваниями. Даже прежняя кое-как работавшая система образования и научные институты развалены. Опять пропаганда берет на вооружение махровый шовинизм и ксенофобию. Кстати, о Минине и Пожарском. 4 ноября напрасно отмечают День народного единства. Смута - это раскол России. Так называемая "интервенция" была вызвана тем, что боярские кланы вступали в сделки с разными иностранными державами. 
 

Кто-то возразит, что есть разница между Путиным и его советскими предшественниками: теперь в России капитализм. Простейший контраргумент: вспомните судьбу НЭПа в СССР. Но есть и другие аналогии. Руководство страны, как и в советские времена, пытается жить за счет продажи энергоносителей и всё вкладывать в армию.
 
Нынешний российский капитализм – как и прежняя «социалистическая формация» – на самом деле бюрократизированный неофеодализм. Нормальной конкуренции нет, потому что главные ресурсы страны разделены между концернами, контролируемыми властью. Арбитром в коммерческих конфликтах становятся силовые структуры. Власть участвует в разграблении страны, а о том, к чему это ведет, можно узнать, например, из истории Испании, где когда-то монархия просадила огромные богатства.

Я не знаю, насколько можно верить такому писателю как Игорь Бунич. Когда-то прочел у него, что члены первого Совнаркома сами не верили, что долго продержатся, и хранили в сейфах фальшивые паспорта и бриллианты на случай бегства из страны. Если и придумано, то убедительно. Опять же есть аналогии. Правда, сегодня российские высшие чиновники заранее держат капиталы за границей...   
 
Вот то, о чем думалось при переключении российских телеканалов, которые показывали безвкусный псевдоисторический маскарад на Красной площади.
 
Если говорить об обреченности социализма, то всё сходится, но есть одна большая сложность: фантастические успехи коммунистического Китая. Тем не менее они пока достигнуты на очень короткой исторической дистанции за счет огромных заимствований у капитализма. Это гигантский ВВП при очень бедном населении. Что там будет дальше, никто не знает.  

В начале большевистской эры Борис Пастернак подобно другим "старорежимным" интеллигентам пытался заглушить свои сомнения: 

Столетье с лишним - не вчера,
А сила прежняя в соблазне
В надежде славы и добра
Глядеть на вещи без боязни.

Сегодня ни идеалы гулаговского "добра", ни слава, добываемая танками на чужой территории, уже никого в цивилизованных странах в соблазн не вводят. Гениальные поэты не прельстятся этим и не застрелятся, прозрев. И это главный итог минувшего столетия.


          
    

суббота, 21 октября 2017 г.

Трусливые метафоры Шмулика Маоза

Жаркие споры вокруг израильского фильма «Фокстрот» вспыхнули, когда он получил приз жюри на кинофестивале в Венеции и когда его еще никто не видел. Сегодня он уже в прокате, но не слышно дебатов. Права ли была министр культуры Мири Регев, осудившая создателей фильма? Действительно ли они подлаживались к европейским киноведам антиизраильской тематикой или им удалось снять умное, поэтичное кино, не имеющее отношения к политике? 


Режиссер Шмулик Маоз – снайпер международных кинофестивалей. Бьет редко, но очень метко! Его первый фильм - «Ливан» в 2009 году получил в Венеции «Золотого льва». «Фокстрот» - второй фильм Маоза – в этом году удостоился на том же кинофоруме одной из главных наград - приза жюри. Можно не сомневаться в том, что в 2025 году третье творение режиссера получит там же приз за лучшую режиссуру или за вклад в развитие мирового кинематографа. Помешать этому способно только полное погружение Венеции под воду или примирение Израиля с арабскими соседями, чреватое духовным опустошением израильского искусства.        

В сентябре, во время триумфального показа в Венеции «Фокстрота»,  на родине режиссера громко звучали взаимоисключающие оценки фильма: 1) опять левые позорят Израиль за границей, расписывая преступления ЦАХАЛа; 2) появление на экране израильтян в солдатской форме вполне возможно не в политической агитке, а в философско-поэтической картине с общечеловеческой проблематикой – каковой является произведение Маоза.

Пылкость защитников обоих мнений объяснялась тем, что обе стороны в тот момент не видели фаворита венецианского жюри  и на самом-то деле спорили о демарше министра культуры Мири Регев, которая тоже «Фокстрот» не смотрела, но осудила создание за государственный счет фильма, клевещущего на ЦАХАЛ.    

Теперь «Фокстрот» уже прошел по израильским экранам. Как ни странно, дискуссий не слышно. На мой взгляд, дело не в том, что полемисты давно выдохлись. Просто наши правые, солидарные с Мири Регев, в большинстве своем, увы, не очень разбираются в тонкостях искусства, а шершавым языком плаката о фильме уже всё высказали. «Интеллектуальность» левых – миф, придуманный ими самими, но, что касается «Фокстрота», знает кошка, чье мясо съела, и потому старается не визжать.
 
Тем не менее конкретный разговор об этом кино все-таки нужен.


К Мири Регев можно предъявить немало претензий. Но противна демагогия левых, обвиняющих ее в покушении на свободу творчества. Наши леваки понимают под свободой творчества исключительно поливание грязью ЦАХАЛа и оправдание героической борьбы «оккупированного народа» против израильских стариков, женщин и детей. Искусство, «раскрывающее» эти темы, соответствует антиизраильской позиции западных стран и потому всячески там стимулируется. Наши творцы это прекрасно знают, и их творческий процесс направлен в ту сторону, где светят признание и престижные награды, нередко имеющие солидный денежный эквивалент. Вот и художественная интуиция Шмулика Маоза два раза точно подсказала ему, что в Венеции по достоинству оценят его фильмы о ЦАХАЛе.


Правы ли те, кто доказывает, что «Фокстрот» совершенно лишен идеологической подоплеки и может служить образцом искусства для искусства? Типа чистейшей прелести чистейший образец.
 
Да, за восемь лет, разделяющих два успеха Маоза в Венеции, режиссер учел эволюцию израильского левого искусства. Сегодня оно стесняется грубой декларативной плакатности. Помню, как в свое время пронизанный ненавистью к поселенцам и к ЦАХАЛу лживый спектакль «Хеврон» уже на премьерах в «Габиме» и Камерном шел с... английскими титрами, не скрывавшими того, что честолюбивые создатели этого пасквиля предназначают его прежде всего для «понимающих» европейских ценителей. Теперь Маоз, ранее в своем фильме «Ливан» показывавший ужасы затеянной Израилем войны прямо из танка, стал тоньше и изысканней! «Фокстрот» может ввести в заблуждение неискушенного зрителя «усложненностью» формы, которая слегка затушевывает содержание.
 
Режиссер (он же и сценарист) напускает туману - в полном смысле этого слова. Темп фильма замедлен, в нем много тягуче-длинных планов. К родителям солдата срочной службы (Йонатан Шираи) приходят официальные представители ЦАХАЛа, чтобы сообщить о несчастье. Эти военные лишены конкретных черт – какие-то мрачные тени из романтического или сюрреалистического театра. Ничего не знаем мы и о родителях солдата. Мать (Сара Адлер), увидев зловещих вестников, медленно падает и долго лежит на кровати. Отец (Лиор Ашкенази) долго и медленно бродит по каким-то комнатам и коридорам, общается с какими-то людьми, оказывающимися его близкими родственниками.
 
Восприятие усложняется нарушенной хронологической последовательностью. Мы то оказываемся в ржавой времянке на каком-то окраинном шоссе, не сразу осознавая, что это «блок-пост» ЦАХАЛа, то возвращаемся в дом солдата, где царит траур, то наблюдаем, как в том же доме готовятся отметить день рождения сына, то присутствуем при резких объяснениях между родителями и не понимаем, что и почему нарушает семейную гармонию...          
 
Современный зритель давным-давно видел и «Земляничную поляну», и «Восемь с половиной», и «Зеркало» - его не удивишь замедленным действием, расплывчатыми образами, вывернутой сюжетной логикой. Но в хорошем кино формальные приемы подчинены режиссерской концепции, передают авторское видение мира. В фильме «Фокстрот» весьма шаблонные режиссерские и операторские изыски «самоигральны»! Единственное их назначение – претенциозной «художественностью» трусливо завуалировать скудное сдержание, которое без этих украшений выстроилось бы в обычную для наших международных лауреатов банальную схему.
 
Нет в этой картине ничего общечеловеческого! Общечеловеческое  - это любовь, смерть, семья, труд, конфликты между духовным и материальным, общим и индивидуальным. С библейских времен у евреев хватало «общечеловеческих» сюжетов, которыми заполнены лучшие музеи мира. Достаточно их и сегодня. В фильме же «Фокстрот» есть только нехорошие солдаты ЦАХАЛа, их плохие командиры, плохой отец солдата, есть подвергающиеся издевательствам арабы. Всё это стянуто белыми нитками пошлой надуманной «философии».       
Если убрать из фильма красивости, то останется то же самооплевывание, которым в последние десятилетия заполнены израильская литература и изобразительное искусство,  театр и кино! Мелодия фокстрота - это позывные армейской радиостанции. Солдаты на КПП ЦАХАЛа останавливают все арабские машины, чтобы поизощренней поиздеваться над их пассажирами. Когда они один раз срываются и расстреливают (?!) из автоматов безобидный экипаж очередного автомобиля, прибывает армейское начальство и цинично приказывает быстренько отправить жертв израильского беспредела вместе с машиной в отдаленный песчаный карьер и надежно засыпать. Это нам представитель «поэтического кинематографа» Маоз втюхивает после долгого судебного разбирательства по делу Азарьи! В Венеции, конечно, такую мерзость охотно приняли за чистую монету, за драму шекспировского размаха...
 
Актер Лиор Ашкенази раздраженно сказал о ругавшей «Фокстрот» Мири Регев, что если она не читала Чехова, то не может понять язык аллегорий и метафор. В ответ ему можно было бы сказать, что если он находит у реалиста, гения точной детали Чехова аллегории и метафоры, то извлек из его творчества не больше, чем министр культуры (метафорой у классика можно назвать разве что  вишневый сад, а аллегорией – «Каштанку»).  В «Фокстроте» действительно есть несколько топорных метафор, которые с ультралевой истеричностью подталкивают зрителя к мысли об изначальной греховности сионизма, о тупике, в котором находится страна, о медленном сползании из этого тупика в катастрофу.    

Отец солдата напрасно рядится в сознательного израильского гражданина. В юности он украл и продал ТАНАХ, спасенный его отцом из концлагеря, чтобы на выручку приобрести... порнографию. Вот такие национальные духовные ценности!
 
Фокстрот – символ тупика. Один из солдат танцует на КПП (какое кощунство!) и объясняет технику этого танца:  «Шаг вперед, шаг в сторону, назад и вбок – куда ни пойдешь, всегда снова окажешься в начальной точке». Метафора...
 
Обреченность израильского милитаризма "зашифровывается" медленным перекашиванием списанного микро-автобуса, в котором сидят солдаты. Каждый день они пускают катиться по наклонной плоскости от стенки к стенке консервную банку и засекают время, которое неуклонно сокращается. Вообще-то куда проще выйти из развалюхи и сделать замеры линейкой. Но, видимо, оккупанты опасаются нападения беззащитных арабских водителей, и к тому же эпизоды с банкой «экспрессивней». К этим эпизодам надо добавить длинные планы, в которых видны только ноги солдат, шлепающих по грязи, – тоже многозначительная «метафора»!
 
В общем, складывается нехитрая смысловая цепочка: нет никакой духовной связи между танахическим Израилем и государством, провозглашенным в 1948 году, - первородный грех сионистского проекта затянул страну в трясину и грязь преступной оккупации – расплата за всё это будет неотвратимой и трагической...
 
Вот такой метафорический танец предлагает нам Шмулик Маоз. Тот, для кого высшая степень эстетической ценности – призы на европейских фестивалях, может яростно доказывать, что в «Фокстроте» нет никакой политики. Автор этих строк совершенно солидарен с Мири Регев в том, что страна не должна финансировать подобную продукцию из жалких средств Фонда развития кино.
 
Беда тех наших левых, которые разглагольствуют о свободе творчества, - не в недостатке патриотизма, а в слабости мозгов. Их кличи абстрактны и не учитывают простейшего обстоятельства: Израиль находится в состоянии войны – и не из-за своей агрессивности, а из-за кровожадности соседей.

Когда в состоянии судьбоносной войны находились СССР, США, Великобритания, там никому не пришло бы в голову ставить фильмы о жестокости своих солдат, о нехватке у них духовности. Такие «творческие задачи» ставят перед собой израильские кинематографисты, забывающие о своей истекающей кровью стране ради какого-нибудь «Золотого льва», который, между прочим, в свое время назывался «Кубком Муссолини»...       

понедельник, 16 октября 2017 г.

«Свет мой, «Зеркало», скажи...»

Главный редактор «Зеркала» Ирина Врубель-Голубкина предлагает читателям уже 49-й номер этого литературно-художественного журнала. Сегодня выпускать «толстый» журнал, придерживающийся авагардистской эстетики, - труднейшая задача. Ведь авангард, по определению, вызывающе-лихо обгоняет словесность, соблюдающую правила движения по литературной местности. Но есть ли сегодня общепринятое представление о том, что представляет собой русская литература и какие правила надо нарушать, чтобы оказаться в ее авангарде?
 

Я всегда с интересом читаю в «Зеркале» стихи очень интересных поэтов-экспериментаторов, так как получаю картину драматической перестройки русской поэзии XXI века.
 
Если Теодор Адорно считал, что писать стихи после Освенцима  - это варварство, то не легче создавать поэзию после долгой жизни в большевистской казарме. Ее мрачное здание до сих пор не проветрено, прежние лживые слова повторять стыдно, а новые только складываются – к тому же для их произнесения уже требуется немалая смелость...  

Именно признание этого поэтического тупика, из которого пока нет выхода в другие пространства, становится нынешней исповедальностью:

хочется написать что-то новое
что-то свободное
вертящееся на языке
и в совершенстве с метром и рифмой... (Игорь Бобырев).

Проще было авангардистам эпохи развитого социализма: они ударялись в иронию, гротеск, фантасмагорию, не печатались в официальных изданиях и свысока смотрели на членов Союза писателей. Но объект осмеивания давно исчез, и прежнее оружие бьет мимо цели:

Возле входа в театр «Вампука»
актер Петр Узлов
сидел на коточках, мрачный, как Демон,
и распугивал козлов... (Дмитрий Ишевский).

В ладошку голубку засну и то полечу
А то провалюсь в цветастых
трусах на лобное место
погрызу одеяло как все... (Елена Юкельсон).

Не так уж давно это воспринималось бы как бодрящий эпатаж. К сожалению, сейчас такие придумки не работают. Никто никуда не летит, и никто даже не предлагает ответить за козла.

У Виктора Пивоварова в процессе отталкивания от непоэтической реальности вдруг всплывает хармсовская стилистика:

... Появились Достоевский и Пушкин,
но не те, а просто люди.

Достоевский покакал в ящик письменного стола
Он был больной и не мог выдержать.

Пушкин все время плакал, потому что ветка
стучала в окно, и он боялся смерти...

Обэриуты первыми нашли поэтический язык, адекватный изуродованному бытию нации. Их мощной энергетикой заряжались еще стихотворцы андеграунда в 1960-е – 1970-е годы. Сегодня  это уже механический набор приемов.

Отзвуки советской поэзии – другого толка - слышатся и у Наума Ваймана, который ищет вдохновения в... изысканности средневековой арабской поэзии:

... Мы хотели поймать антилопу силками.
Но она уходила бесшумною тенью.
Только кони, почуяв ее, говорили
С презреньем о людях...

Я не владею арабским, тем более классическим, однако улавливаю, что перевод страдает вневременной красивостью, отдающей ориентализмом не то раннего Луговского, не то эвакуированной Ахматовой.


Василию Бородину удается соединить пластику, вещность традиционной лирики и ее просодию с вычурным синтаксисом и небрежной ассоциативностью современного стиха. Но в этом сплаве не всегда ощутимы логика и сверхзадача образного ряда:

... в просветах лёгоньких берез
лазурь стояла как
воздушный ельник; поезд шёл  
и в чае сахар сник
река стряхнула солнце, а
созвездия стрижей
немного сдвинулись назад – как бы сгорел дневник

жевал детёныш саранчи
зелёный лист, и пух
легчайший на листе тепло
светился как печаль
и время острым войском шло
и ход его молчал

На мой взгляд, из поэтов последнего номера «Зеркала» творчески наиболее последовательна и потому обходится без эклектики Наталья Емельянова:

... Вера всегда играла Красную шапочку в школьных спектаклях.
Странное дело: она никогда не думала, что однажды вырастет из этой роли.
В письма подружке Оле
Она часто вкладывала свои фотографии в красной атласной шапке.
Оля, теперь я бабка.
Бабушка, баба, бабуля.
Красная шапка на стуле
Висит, как поблекшее фото...

Вера всегда играла в школьных спектаклях.
Вера.
Вера всегда была...

Если бы не слабые отзвуки рифм,  почти лишенные ритма тексты Емельяновой могли бы оказаться и прозой. И, может быть, в этом есть немалая часть истины: современная русская литература легче осваивает реальность прозаическими средствами и еще не улавливает в ней новой гармонии и глубинных движений, которые передаются поэзией.

Вот и в 49-м номере «Зеркала» проза мне лично импонирует больше поэзии.

В коротких рассказах Вадима Кругликова может ввести в зблуждение внешняя непритязательность, за которой кроются ироническая философичность и неподдельный драматизм. Пожалуй, если их чуть-чуть сократить – было бы похоже на стихи Емельяновой! Близок по тональности, настрою, по манере бесстрастно фиксировать последовательность событий рассказ современного ирландского писателя Джерри Мак Доннелла «Шум» (перевод Маргариты Меклиной). Но, как это бывает, западная продукция, произведенная по той же технологии, что и российская, отличается большей мастеровитостью, тщательной отделкой.
 
Всегда становятся событием новые произведения Леонида Гиршовича, одного из крупнейших писателей русского зарубежья, в 1970-е годы уехавшего в Израиль, а ныне живущего в Германии. Гиршович не любит банальных сюжетов. Его повесть «Два океана» рассказывает о памятных нам временах, когда бесчеловечная власть санкционировала чудовищные эксперименты над своими подданными, притупляя чувствительность подопытных примитивными приключенческими книжками и фильмами.

Если бы аналогичная фабула была придумана каким-нибудь литератором-диссидентом в 1970-е годы, он не пожалел бы ни сатирических картин, ни публицистического пафоса. Но «Два океана» - современная проза, написанная в непривычной для автора минималистской манере. Ее фантастическая атмосфера вырастает из спрессованного до предела повествования, из недосказанности.
 
Гиршович сторонится дискуссий о традиционалистах и авангардистах, но в коротеньком предисловии позволяет себе чуть-чуть авторской рефлексии. Он констатирует: «По-русски «все уже написано». Не пишешь, а собираешь конструктор». Отсюда следует осознание того факта, что и с оглядкой на собратьев по перу, и погружаясь исключительно в себя, сегодня писатель должен не стоять на месте, меняться: «Прийти первым к финишу, обогнав других – такое еще возможно. Но когда бежишь в одиночку, финишировать первым означает обогнать самого себя. В этом суть творчества».
 
«Два океана» - новая литература, ничего не «подсказывающая» читателю. Он сам должен прочувствовать, как будничная композиционная завязка превращается в символику. Юную героиню повести поражает недуг, катастрофически ускоряющий старение организма. Это реальное медицинское явление, но ведь недаром описываемая страна пришла к диктатуре геронтократии. Режим держался на постоянном и противоестественном взнуздывании: время – вперед!..

Тем не менее повесть Гиршовича читается не как ребус, а как привычная нам проза: ее экспрессия долго не «отпускает». Что ж, это достаточно привлекательный путь обновления русской литературы – незаметное ее углубление, усложнение эстетического кода, но без громких деклараций, без шумного разрушения былых ценностей.
 
Валентин Хромов, автор продолжающих публиковаться в «Зеркале» сенсационных воспоминаний «Вулкан Парнас», был одним из легендарных бунтарей 1950-х – 1960-х годов, бросивших вызов забронзовевшей советской литературе. Тем убедительней его противопоставление теориям «гимнастики языка» - традиционных представлений о работе поэта со словом, со звуком, с корневыми смыслами. Новые интонации «инязовцев» рождались из глубокого изучения истоков – фольклора, русского палиндрома, литературы XVIII и начала XIX веков. Собственно, такова обычная для русского авангарда беспощадная ревизия художественного арсенала, его пересмотр на атомарном уровне. 
 
В русле этой проблематики находится блистательная статья Ирины Прохоровой «Феномен Александра Гольдштейна: портрет писателя на разломах империи». Это украшение 49-го номера «Зеркала», который отнюдь не снижает своей интеллектуальной планки. Ирина Прохорова была добрым гением Александра Гольдштейна, она открыла его для российского читателя, издала все его книги. В своем эссе она анализирует выдающуюся роль покойного писателя, одного из главных авторов «Зеркала», в подведении итогов имперской культуры и обозначении нового глобального контекста русской литературы. Важным аспектом этой концепции было провозглашение независимости литературной диаспоры от имперского центра. Грандиозные идеи Александра Гольдштейна, породившие его книги, обрекали писателя на литературное одиночество, о чем Ирина Прохорова пишет с редкой проникновенностью: «Часто вспоминая Александра, я невольно задаюсь вопросом: был ли его амбициозный проект насквозь утопичным, или всему виной его безвременная смерть? Смог бы его редкий дар радостно цвести в диаспоральной «свободе вненаходимости» или, подобно романтическому герою, ему суждено было пасть от тяжкой десницы вновь возрождающейся империи, контуры которой он с тревогой различал в последние годы жизни? Один Бог ведает, а пока Александр Гольдштейн остается одинокой яркой звездой на российском литературном небосводе, зачинателем новой традиции в ожидании приверженцев и последователей».
 
В том же международном контексте – хоть и без философствования - рассматривает судьбы русской культуры Валентин Воробьев в красочном очерке «Список Гробмана». Участник московского художественного андеграунда, он давно пишет увлекательную историю русского неофициального искусства. На этот раз Воробьев отталкивается от опубликованного Михаилом Гробманом десять лет назад в «Зеркале» списка художников Второго русского авангарда, но... переводит разговор совсем в другую плоскость.
 
Не секрет, что неофициальное когда-то искусство сегодня признано и стало вполне официальным. По этой причине тот, кто критически высказывается о каких-то его сторонах, уже рискует прослыть ретроградом (если не хуже...). Воробьев смело затрагивает «запретную» тему: нонконформистское искусство и коммерция! Кто-то нервно осудит его свидетельства как сплетни, но на самом деле это важное социологическое исследование, имеющее огромное значение для создания истинной картины Второго русского авангарда. Увы, кое-кто из причисляемых к нему художников в период повышенного интереса западных коллекционеров к «антисоветскому искусству» чересур погрузился в меркантильную трясину, в которой отсыревают дарования и принципы. Не откажу себе в удовольствии процитировать автора статьи: «Я не осуждаю искателей приключений и бизнесменов, прилетевших за газом и нефтью, скорее наоборот - приветствую. Меня удивляет крутой переход антисоветчиков от нонконформизма к конформизму провинцильной русской выделки».
 
Заключительный материал номера – «Утопии», беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Аркадием Неделем, философом и писателем, ныне живущим в Париже. Утопия как попытка заглянуть в будущее совпадает с искусством авангарда по устремленности духа. А Недель с его неправдоподобной эрудицией совершает экскурсы в разные страны и эпохи, что позволяет выявить генетический код многих «культурных революций», которые оказываются повторением давно поставленных опытов. Беседа подкупает блеском мысли, не нуждающейся в усложненном языке.
 
Это вообще главное отличие журнала «Зеркало». Словом «авангард» мрачные дяди в штатском когда-то пугали боявшихся идейно заблудиться несмышленышей. На самом деле авангард – это всего лишь искусство, избегающее банальности. При ближайшем рассмотрении оно оказывается вполне понятным, веселым и захватывающим. Для желающих убедиться в этом – электронная версия журнала: zerkalo-litart.com     

вторник, 12 сентября 2017 г.

Юбилей "Вестей": взлет и падение израильской русскоязычной прессы

«Вести» отметили свое 25-летие. Я чуть было не написал по старой привычке – «единственная». Но тут же вспомнил, что ежедневка уже закрыта, и «Вести» превратились в заурядный еженедельник. Часто приходится слышать лицемерные сетования на то, что новые репатрианты 1990-х стали настоящими израильтянами, получают информацию из израильских СМИ и данная тенденция привела к угасанию прессы на русском языке. Всё это вранье!


В начале 1990-х русскоязычные издания покупали не только репатрианты, но и «ватики» - точно так же старожилы страны, знающие английский, французский, испанский, охотно читают наряду с ивритскими газетами периодику на других языках. В тот период у русскоязычных газет был свой стиль, свой взгляд на Израиль – и это привлекало «коренных» израильтян.
 
Если бы пресса на русском языке сохранила свою оригинальность и высокое качество, потребителей и сегодня было бы достаточно. Но она давно ничего не дает читателю, по каковой причине перестала его интересовать.

Уже на заре миллионной алии большинство редакторов множившихся тогда русскоязычных газет решили, что кратчайший путь к повышению популярности – это раздувание популистско-провокационных воплей о злобном отношении Израиля к новым репатриантам. Соответственно, аналитическое направление в «русской» журналистике быстро заглохло. Преобладающим жанром стал фельетон. Королем антиизраильской сатиры стал бывший организатор областных фестивалей ВИА, постепенно перебравшийся из ненавистного Израиля за океан, где преобразился в пламенного сиониста.
 
Появившиеся в 1992 году «Вести» (под этим именем газету «Время», ранее выпускавшуюся «Мааривом», «усыновил» концерн «Едиот ахронот») отличались от быстро начавших мельчать других «русских» газет именно отсутствием олимовского визга, серьезным освещением важнейших сторон израильской жизни. Было еще одно важное обстоятельство, которое следует упомянуть на фоне дальнейшей деградации «русской» прессы. Первый главный редактор «Вестей» Эдуард Кузнецов считал, что израильские хозяева обязаны (!) уважать русскоязычных журналистов и платить им достойную зарплату. По тем временам условия работы в «Вестях» были предметом зависти «русского» журналистского корпуса, что неудивительно.
 
В других газетах именно «русские» редакторы держали своих подчиненных в черном теле, радуясь тому, что сами получают приличное жалованье. В то время расцвел малосимпатичный вид подряда. Некоторые ушлые «организаторы», сами без году неделя в Израиле, предлагали израильскому хозяйчику за минимальную, но фиксированную сумму делать «русскую» газету. В убытке они не оставались: набирали минимальный штат, платили ему минимальные зарплаты, а всё, что оставалось, клали в карман.
 
Тем не менее главным испытанием, которого не выдержала русскоязычная пресса, стало появление в Израиле «русских» партий. Их вожди не сомневались в том, что СМИ на «родном» языке – идеальный инструмент пропаганды и завоевания голосов. Редакторы газет быстро согласились (о причинах этой покладистости я писал в серии статей «Русские» политики верхом на «русской» прессе") превратить руководимые ими издания в партийные агитки.
 
Эдуард Кузнецов поначалу выглядел утесом принципиальности среди болота отвратительной сервильности. Ангелом его считать не надо (достаточно упомянуть некрасивую компанию «Вестей» против "продажных" журналистов из других изданий – знаменитый советский зэк знал, как это называлось на лагерном языке). Но тем не менее Кузнецов не был трусом и отбивал все наезды первой «русской» партии. Только «Вести» осмеливались критиковать ее.
 
Кузнецова отличало еще одно похвальное качество: требовательное отношение к журналистам и хороший вкус. Он читал все поступавшие материалы и четко, иногда весьма резко высказывал свое мнение. После того как Кузнецова изгнали из «Вестей», его преемники постепенно упростили свои задачи: они приходили на работу и покидали ее в четко установленное время и знакомились только с теми материалами, которые успевали просмотреть. Дело дошло до того, что газетой стали руководить люди, вообще не знающие русского!

«Вести» при Кузнецове были серьезной газетой с сильной журналистской командой. Без сомнения, быстрое и необратимое ухудшения ее качества началось после его увольнения. Возглавивший "Вести" Илья Наймарк еще пытался оспаривать указания "Едиот ахронот", противиться массовым увольнениям и держать марку, из-за чего вскоре был вынужден уйти. Следующие хозяева кабинета главреда были разными,  но их роднило одно: отсутствие характера. Ради высокой (хотя и сильно сократившейся) зарплаты они согласились беспрекословно выполнять все распоряжения начальства из «Едиот ахронот». Интересы своих подчиненных уже не отстаивали: не противились продолжавшимся увольнениям, сокращению окладов и гонорарного фонда. Конечно, можно было в знак протеста хлопнуть дверью, но твердостью Кузнецова эти карьеристы не обладали.   
 
Концерн настоял на том, чтобы главным руководителем газеты стал генеральный директор, обычно отвечающий за финансы (этот пост доверяли только людям из «Едиота»), а русскоязычные «главные редакторы» выполняли его указания!
 
Трусость главных редакторов привела к тому, что все «творческие замыслы» бездарной администрации свелись к непрерывным увольнениям. Уволили практически всех журналистов, начинавших делать «Вести»: у них были самые большие зарплаты, и новые начальнички рапортовали «Едиоту» об очередных мерах по экономии средств.
 
К этому времени в кнессете осталась только одна «русская» партия. «Вести» стали ее политическим рупором. Дело не в том, что продаваться некрасиво, аморально. Обслуживание партии уничтожило «Вести» как газету! Тут такая штука: о чем бы газета ни писала: жилищные проблемы алии, трудоустройство, образование, бедственное положение «русских» пенсионеров – всё это при глубоком освещении воспринималось как критика популистской партии, на 18-м году своего существования «осчастливившей» пожилых репатриантов добавкой в 31 шекель к их социальным пособиям. Соответственно, глубокое освещение исчезло.

«Вести» поплыли, как... продукт вторичной идеологической переработки, по мутной реке, называемой «политика «Едот ахронот». Я не боюсь того, что концерн привлечет меня за клевету. Есть факты. Сам «Едиот» не может полностью позориться и освещает все события политической жизни, но просмотрите подшивку «Вестей» за несколько лет: газета только в редчайших случаях помещает фотографии Нетаниягу, министров и депутатов от Ликуда – об их деятельности тоже сообщается крайне мало. А ведь они уже третью каденцию подряд управляют страной. Я помню, как, например, «исчезали» в дырявом редакционном портфеле мои материалы, написанные после очень интересных встреч министра образования  Саара с «русскими» журналистами.
 
Ни одна израильская газета не напечатает таких лакейских статей об израильской партии и ее лидере, какие посвящаются в «Вестях» каждую неделю НДИ и ее лидеру. Подобные материалы полагается снабжать грифом «На правах рекламы». (Учитывая плотный контроль над содержанием материалов «Вестей», это раболепие руководства газеты явно не осуждается концерном).
 
Только лишь в последних номерах «Вестей» появилась целая подборка убогих панегириков.  Одна статья представляет собой... повторение несложных комбинаций из трех слов. Нет, это не то, что вы подумали. Два слова – это «дискурс» и «нарратив» (автор по наивности не подозревал, что этими терминами уже давно нельзя блеснуть в культурном обществе). А третье слово - Либерман. Но, перефразируя восточную пословицу,  сколько ни повторяй фамилию Либерман, ни в дискурс, ни в нарратив она не превратится.
 
Вторая статья эксплуатирует старые наработки пропаганды НДИ. Ее основная «мысль»: Либерман первым высказывает новаторские идеи, но он настолько опережает свое время, что другие политики с опозданием осознают его правоту и подло присваивают его интеллектуальные озарения. Ну, и конечно, было бы странно, если бы каждая третья статья в «Вестях» о Либермане не превозносила его достижения (за год...) на посту министра обороны. Последняя статья на эту тему могла бы быть полней: она не упоминает невероятно выгодный Израилю план расширения Калькилии до «зеленой черты» и тонко продуманные стратегически уступки ХАМАСу.
 
Конечно, газета, превратившаяся в блокнот агитатора, растеряла своих читателей, из-за чего пришлось закрыть ежедневку. Ее роль мог бы играть – даже более оперативно и эффективно – созданный при «Вестях» интернет-портал. Но диктат «Едиот ахронот» (его эмиссары в «Вестях» прямо говорят, что русская газета должна быть подобием этого блистательного эталона публицистики), отсутствие журналистов и деквалификация руководителей, отвыкших думать и напряженно работать, не позволили создать интересный сайт. Многие статьи висят на нем месяцами! Какая там ежедневка - это даже не ежемесячник. Информация и комментарии подвергаются той же селекции, что и в газете. Единственный источник актуальных, живых материалов – политическое приложение «Вести-2». (Уж  я-то помню, как тяжело удерживать этот уровень...) Но стоит лучшему политическому комментатору «Вестей» Дову Контореру покритиковать Либермана – и эта статья на сайте не появляется.
 
Я предвижу обычную тупую демагогию: мол, завистник и клеветник в юбилей газеты оскорбил ее замечательный коллектив и т. д. и т. п.  


Во-первых, я для «Вестей» трудился не меньше и даже побольше некоторых горлопанов. Во-вторых, именно начальство газеты меньше всего уважает свой коллектив. В статье, посвященной юбилею, я в перечне журналистов «Вестей» не увидел многих фамилий – даже тех, кто возглавляли важнейшие приложения (о себе и не говорю...). Именно эта «номенклатура» трусливо поддакивала стукачам из администрации, составлявшим списки на увольнения. Именно эти «патриоты» газеты отращивали животы, зная, что многие их подчиненные получают минимальную зарплату, а иногда и меньше! Когда я смотрю на нынешнего главного редактора, то вспоминаю название замечательной книги «Гибель и сдача советского интеллигента». Буду справедлив: это относится не только к нему, но и к нескольким его приближенным, позволившим развалить и довести до упадка лучшую газету русского зарубежья.
 
А своих настоящих коллег из "Вестей" я поздравляю с круглой датой. Они добросовестно, профессионально работали, и не их вина в том, что так получилось...
  
        
 


вторник, 5 сентября 2017 г.

Ай Вэйвэй: подсолнечник не от Ван-Гога

Наконец, выбрался в Музей Израиля на выставку знаменитого китайского художника. Он создает суперсовременное искусство, которое не вызывает сладостного замирания или катарсиса, но заставляет думать. Зритель становится интерпретатором увиденного – отчасти даже соавтором...


К счастью, иерусалимскую экспозицию осматривают те, кому это интересно, а не принципиальные противники любой новизны и эксперимента. Приятно, когда твоему восприятию не мешают раздраженные реплики со всех сторон. На выставке Ай Вэйвэя в основном видишь ивритоязычную публику. Израильтяне не так консервативны, как большинство «русских», их не распирают агрессивно-запретительные порывы.  
 
Отчасти эта разница объясняется тем, что эстетический вкус уроженцев СССР формировался на классике: Эрмитаж, Пушкинский музей, Третьяковка, Русский музей. Пролетарская власть, в отличие от культурных русских царей, шедевров не закупала и только распродавала по дешевке уже имевшиеся. К современному искусству большевистские вожди относились с таким же раздражением, как близкий им по духу известный германский деятель. Послушно впитывавшие официальную идеологию советские люди с детства усваивали, что буржуазное искусство ХХ века не умело «делать красиво» из-за своей реакционности. Даже в постсоветские времена не всем интеллигентам, получившим такое воспитание,  удалось расширить свой кругозор, ознакомиться с эстетическими исканиями последнего столетия.   
 
Израильтяне не так основательно знакомы с изобразительным искусством от Ренессанса до реализма XIX века. Музеи молодого государства не успели сформировать коллекции старых мастеров, но здесь представлены все крупнейшие современные художники. Израиль – динамичная страна, здесь и художники, и режиссеры, и музыканты, и архитекторы знакомы с последними мировыми новинками в своих областях. Юные сабры без комплексов входят в залы современного искусства, не пугаются ни абстракционизма, ни инсталляций. Им, с их любопытством и практицизмом, интересно: зачем это сделано, как это устроено? Такой здоровый подход сохраняется и в зрелом возрасте. На выставке Ай Вэйвэя самые маленькие зрители, интеллектуально не напрягаясь, раскованно кувыркаются на огромном ковре, а их родители внимательно слушают гида, чтобы понять, какой смысл вложен художником в эти тысячи вытканных вручную квадратов.
 
Тот, кто никогда не слыхал об Ай Вейвее, может быстро ликвидировать этот пробел с помощью Википедии. Ему 60 лет – родился в 1957 году. Его отец Ай Цин был выдающимся китайским поэтом, которого за творческую дерзость на 16 лет сослали в деревню и заставили чистить общественные туалеты. Только после реабилитации отца в 1978 году Ай Вэйвэй поступил в Пекинскую академию киноискусства на отделение анимации. Через три года, опасаясь репрессий, – поскольку не был приверженцем партийного искусства – бежал в США. Учился в нью-йоркской Школе дизайна «Парсонс». В 1993 году из-за болезни отца вернулся в Китай. Сначала не отвергал сотрудничества с режимом, проектировал Олимпийский стадион в Пекине. В конфликт с властью вступил после Сычуанского землетрясения 2008 года. Ай Вэйвэй обвинил строителей в коррупции, в возведении непрочных домов, развалившихся из-за подземных толчков. Художнику запретили выступить в суде – он был жестоко избит полицией. Затем его арестовали в аэропорту перед вылетом в Гоконг. Ай Вэйвэю предъявили вымышленные обвинения – в двоеженстве, в неуплате налогов. Крупнейшие художники и писатели всех стран начали кампанию солидарности с ним. Через несколько месяцев Ай Вэйвэя пришлось освободить. В 2011 году в рейтинг-листе «Сто самых влиятельных персон в арт-мире» Ай Вэйвэй был поставлен на первое место. По версии журнала «Time», он занял 24-е место в списке самых влиятельных людей планеты.
 
Как художник Ай Вэйвэй отличается широчайшим диапазоном. Его работы – синтез живописи, скульптуры, дизайна, архитектуры, фотографии, видео-арта. Он конструктивист, признающий влияние, которое оказали на него концептуализм Дюшана и поп-арт Уорхолла. Хотя Ай Вэйвэй ставит себе в заслугу создание «понятного искусства», он лукавит. Он создает простые формы, при этом в его сложном образном языке соединяются национальные традиции и история мировой культуры. В своем творчестве он не прибегает к прямым политическим высказываниям, предпочитая оставаться на территории искусства: его работы всегда красивы, композиционно закончены, полны экспрессии - но метафорика насыщена современными аллюзиями.
 
Музей Израиля еще раз подтвердил высокую культуру организуемых им выставок. Куратор нынешней экспозиции - Мири Лапидот.  Иерусалимская выставка называется "Может быть, а, может быть, нет" ("Maybe, maybe not). Ай Вэйвэй вырос в стране, где смог убедиться в том, что культура, духовные традиции эфемерны и их легко разрушить. Он погружается в поток времени, чтобы понять тенденции развития современного мира. Что нас ждет в ближайшем будущем: повторение былых трагедий или исправление роковых ошибок и построение более совершенных человеческих отношений?  

Экспозиция Ай Вэйвэя размещена в трех посторных залах Музея Израиля. Перед входом в первый зал требуют надеть специальные тапочки: его занимает ковер площадью 250 кв.м. Ручная работа! Это произведение отсылает к мрачной странице истории: после расправы нацистского режима с «дегенеративным искусством» выставка образцового германского «соцреализма» открылась в Доме искусств в Мюнхене. Идейную чистоту этого искусства подчеркивали ковры на полу музея.
 

В Иерусалиме на ковре Ай Вэйвэя беззаботно резвятся детишки. А взрослые рассматривают гигантские картины-обои, которые, как и в других залах выставки, покрывают стены, вступая в сложные смысловые отношения с художественными объектами, расположенными в центре помещения. Картина над ковром представляет собой ступенчатую композицию, напоминающую многофигурные египетские барельефы или древнегреческие фризы. Каждая длинная «лента» содержит свой милитаристский сюжет...
 
А вот зал со знаменитыми «Семенами подсолнечника». Нет, это не парафраз Ван Гога, а произведение художника XXI века. На полу ровным слоем рассыпаны 100 миллионов семечек! Опять ручная работа: их создали из фарфора 16 тысяч рабочих. Ассоциации напрашиваются. Великого Кормчего сравнивали исключительно с Солнцем. Подсолнечник – подобно порабощенному обществу -  покорно поворачивает свою голову вслед за плывущим по небосклону светилом. Серые семечки символизируют обезличенную массу подданных тирана. Он безразличен к ним, хотя они – не серость, а дорогой фарфор...
 
На стене зала - сюрреалистическая композиция «Руки». Она составлена из рисунков, изображающих руку – единственное, что нужно правителям от раба. Иногда рука снабжена... ухом, существенной частью аппарата послушания. Но тут надо отметить маленькую деталь, свидетельствующую о том, что Ай Вэйвэй – не скучный проповедник-резонер, а художник-бунтарь, склонный к озорству и провокации. На каждой руке средний палец оттопырен – вряд ли надо объяснять, что означает этот оскорбительный жест почти во всех культурах...


Кстати, этот «мотив» использован в цикле огромных фотографий Ай Вэйвэя, запечатлевших самые знаменитые виды европейских столиц: всюду эти красоты оскорбляет указующий на них все тот же средний палец... Художник не признает застывшую, бесполезную культуру. 



 

Одну из стен зала с «семечками» занимает триптих, выложенный из деталей лего. Он изображает самого художника, разбивающего драгоценную древнюю вазу. Возможно, тут есть и напоминание о варварстве «культурной революции», но Ай Вэйвэй считает, что если власть просто враждебна национальной культуре, то мыслящая часть общества должна творчески использовать это наследие.
 


Эта концепция культуры материализована в оригинальной композиции: обломки деревянного китайского святилища XVI века (!) спрессованы в странное сооружение – не то штабель дров, не то катафалк. Чтобы не было сомнений в том, какие условия способствуют омертвлению культуры, стены зала украшают картины, вроде бы напоминающие орнамент с золотистыми насекомыми из храма династии Цин. Но когда вглядываешься в этих «насекомых», то видишь, что это разнообразные технические приспособления. Вглядевшись еще пристальней, замечаешь, что одно из них – это видеокамера, другое – наручники! А еще тут много механических птичек, заставляющих вспомнить сказку Андерсена «Соловей».



Противопоставление живой жизни и ее мертвого подобия у художника не прямолинейно, а многозначно – тут нет надоедливых апелляций к политике. Ай Вэйвэй – мудрый китайский философ. Впечатляют его огромные «Деревья». Они собраны из кусков высохшей древесины и скреплены металлическими болтами. Хоть и понимаешь, что перед тобой рационально сконструированная инсталляция, этот «лес» производит жутковатое впечатление и вызывает наплыв ассоциаций, напоминающих и о бренности человеческого существования, и об уничтожении природы, и даже об... одноименной главе книги Стругацких.


Не стоит навязывать читателю свое восприятие и прочтение творчества Ай Вэйвэя. Тот, кому интересны не только «Девятый вал» и «Бурлаки на Волге», сам посетит иерусалимскую выставку и наверняка увидит совсем другие грани творчества китайского художника. Укажу только, что наряду с самыми масштабными работами экспозиция включает и «малые (относительно!) жанры». Это и «утилитарные» изделия – дань увлечению Дюшаном, и фарфоровая карта Китая, расколотого на части, и «Чемодан холостяка» - очень похожий на набор арестанта, и многое другое...
 
Совсем не обязательно интересоваться современным искусством только ради того, чтобы не терять уважения «продвинутых» знакомых. Интеллигентный человек старается ориентироваться в окружающей его культуре. Он должен понимать, что искусство постоянно обновляется и не может закончиться, скажем, на импрессионистах, скульптурах Родена и поэзии Цветаевой. Так же, как они создавали новый образный язык, кто-то создает соответствующие сегодняшнему дню эстетические коды. Новое искусство создает и новые технические средства. Оно не отменяет прежнего искусства, а заряжается от него и передает творческие гены следующему поколению. Об этом напоминает очень китайский и в то же время устремленный в общее будущее художник Ай Вэйвэй.  
 

Фото: Вера Рыжикова