четверг, 9 августа 2018 г.

Впервые на просторах Америки. Часть 2

Как-то так получилось, что я всю жизнь постоянно путешествовал, но вот в Америке ни разу не был. Только в этом году появился серьезный повод пересечь океан: мой сын делает пост-докторат в Гарварде. За 15 дней я посетил не только Бостон, постарался побольше увидеть. Мои путевые заметки, конечно, сумбурны. Они предназначены не тем, кто регулярно наведывается в США, и отражают мои первые впечатления от этой страны.


Нью-Йорк – от шока к восхищению

Мой маршрут по Америке был составлен так, что в Нью-Йорке я провел последние шесть дней, но оказался в этом городе до этого. Когда друзья отправляли меня автобусом в Филадельфию, выяснилось, что проще всего ехать от Олбани до автовокзала в Нью-Йорке, а потом пересесть на автобус до Филадельфии. Правда, пересадка должна была состояться вне автобусной станции – на пересечении следующей авеню и какой-то улицы.
 
Ориентироваться по номерам улиц и авеню для человека, играющего в шашки, шахматы или забавлявшегося в школе «морским боем», проще простого. Но, когда я вышел из здания автобусной станции на раскаленный от жары Манхэттен, то ужаснулся! Надо мной нависали чудовищные небоскребы, 8-я авеню казалась узенькой прорезью между сплошными бетонными стенами. Сразу вспомнилась песенка Вилли Токарева: «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой...».
 
Я взял себя в руки, затем, мобилизовав запасы английского, выяснил, в какую сторону мне идти, и вскоре благополучно сел на нужный автобус. В последующие дни, любуясь красотами Филадельфии, я грустно размышлял о том, как неприятно будет после этого города и чудесного Бостона перебираться в мрачные каменные джунгли Нью-Йорка.
 
Мои замечательные друзья позаботились о том, чтобы мое второе пришествие в Нью-Йорк было постепенным, не шокирующим. Мы с сыном поселились в Бруклине, у тещи моего друга. Эта бодрая женщина 93 лет, родом из моего Вильнюса, всегда очень рада гостям и обеспечивает их максимальным комфортом. Южный Бруклин совсем не подавляет иностранного гостя: нормальные дома, в основном двухэтажные особнячки – к тому же здесь всюду звучит русская речь.
 
В крупнейшем городе США планировать передвижение по нему необходимо с учетом линий метро. Посещали мы в основном Манхэттен, куда по подземке из южного Бруклина надо ехать час-полтора. Каждый раз, пересекая по железнодорожному мосту Ист-Ривер -  водораздел между Бруклином и Манхэттеном, я обозревал расположенный параллельно знаменитый Бруклинский мост, который воспел Маяковский.

В Нью-Йорке я полностью подчинился указаниям сына, который знает город и взял на себя роль штурмана (а также фотографа!). Без его тщательно продуманной программы и беглого английского мне бы не удалось столько увидеть.
 
Осмотр Нью-Йорка мы начали утром с Таймс-сквер, расположенной на пересечении Бродвея и Седьмой авеню. В этом популярном месте всегда многолюдно, толпы туристов. Нас интересовала театральная касса: знающие люди сказали мне, что легче достать билеты на дневные спектакли, которые ничем не хуже и к тому же дешевле.
 

Мы взяли билеты на мюзикл по пьесе Шекспира, начинавшийся в 14 часов. Сын, изучив карту, сказал, что еще есть время для посещения очень интересного музея. Мы доехали на метро до Центрального парка, который нам предстояло пересечь.
 
Центральный парк я себе представлял как огромную площадь с аккуратно постриженными деревьями и газонами. Он действительно большой: 4 километра в длину, около километра в ширину. Но, еще начиная его строить в XIX веке, ему придавали вид естественного лесного парка. Аллеи взбегают вверх и спускаются вниз, переходя в густые заросли. По дорожкам проносятся бегуны и велосипедисты. На скрытых от назойливых взглядов скамеечках сидят пенсионеры, влюбленные парочки, студенты с книжками. На двух искусственных озерах посетители парка катаются на лодочках. Есть тут и площадки для спортивных игр, и эстрада для представлений и концертов, и свой зоопарк.
 
Из Центрального парка мы вышли на Пятую авеню. Этот длинный проспект славится своими магазинами. Важнейший его отрезок – Миля музеев. Не помню ни в одном городе мира такой концентрации первоклассных музеев на сравнительно небольшом пятачке!
 
Наш путь лежал в Музей Фрика. В небольшом здании хранится коллекция картин, не поражающая количеством, но состоящая только из работ выдающихся мастеров! Впрочем, я в очередной раз обещаю отдельно рассказать о художественных музеях.
 
Благодаря точному расчету моего «штурмана», мы успели до спектакля даже забежать в пиццерию. В театре зал был заполнен, что подтвердило непринципиальное отличие дневных постановок от вечерних.
 
Мюзикл «Крайние меры» оказался переделкой знаменитой пьесы Шекспира «Мера за меру». Действие происходит не в средневековой Вене, как у автора, а в XIX веке на Диком Западе. Скромная монашка переживает из-за того, что ее беспутный брат попал в тюрьму. Она просит губернатора о милосердии. Но седовласый местный правитель, воспылав страстью к девушке, ставит условие: она должна отдаться ему. Монашке симпатизирует местный шериф, ведущий себя гораздо приличней. Он находит решение: подослать ночью к губернатору местную проститутку, переодетую невестой Христовой. В итоге всё кончается хэппи-эндом: губернатора разоблачают, монашка находит свое счастье с шерифом, ее брат выходит на свободу.             
 
Надо сказать, что несмотря на пикантные перипетии спектакль поставлен без тени пошлости (думаю, израильские театры «оторвались» бы на таком славном материале!). Актеров я, конечно, не знал. Публика сопровождала спектакль овациями, что говорило об их известности. Отличные голоса, прекрасная хореографическая подготовка, буфонная, но убедительная игра. Сценография отличалась минимализмом: американские театры явно умеют считать деньги. Профессионализм высокого уровня, но... можно было убедиться в том, что нелюбовь артистических кругов Америки к нынешнему президенту – не выдумка. Образ женолюбивого губернатора просто провоцирует аллюзии. Герой спектакля цинично признает: да, встречался с проститутками – но ведь это было до инаугурации...
 
Шесть дней в Нью-Йорке были бешеным марафоном без отдыха: беготня по самым интересным районам города – и музеи, музеи, музеи...
 
Единственным музейным разочарованием стало посещение Еврейского музея.
Мне довелось бывать в еврейских музеях в ряде европейских столиц. Всегда экспозиция музея отражает историю евреев этой страны. Почему бы еврейскому музею Нью-Йорка не знакомить посетителей с интереснейшей историей евреев в Америке? Но, видимо, такой подход руководство этого учреждения сочло слишком банальным! Экспозиция бессистемна, предлагает немного предметов иудаики, немного рассказывает о начальном периоде репатриации в Эрец-Исраэль и немного - о Катастрофе. Современного Израиля в ней практически нет. Подозреваю, что не удалось прийти к "концептуальному" решению: как освещать политику государства-агрессора... "Зато" некоторые стенды снабжены какими-то техническими игрушками - однако от этого музей не становится интересней.
Привлекает внимание только обосновавшаяся на первом этаже выставка работ Хаима Сутина "Flesh". Похоже на "flash", но это слово означает "плоть". В большой экспозиции десятки работ - и все изображают растерзанные туши животных или птиц. Сутина привлекала эта тема, но он рисовал и многое другое. Странно, что в творчестве великого еврейского художника высвечивается (flash!) только одна грань.  Кто-то, не приведи господь, еще уловит здесь намек на национальный характер! 


Первый шок от манхэттенских небоскребов быстро прошел. Рядом с ними можно увидеть улицы, утопающие в зелени, красивые, совсем невысокие дома старинной архитектуры, а также жилые массивы «всего» в 20-30 этажей. Да и небоскребы при внимательном рассмотрении очень неодинаковы: наряду с гигантскими бетонными коробками встречаются подлинные шедевры.
 
На Манхэттене даже в июльскую парилку наблюдается рекордное для этого сезона  количество мужчин в строгих костюмах и галстуках. Американцы по этой части консервативны: в солидном учреждении от работников требуется строгий дресс-код. Пропорция элегантных деловых людей в массе прохожих резко возрастает по мере приближения к Уолл-стриту – финансовому сердцу Америки.
 
Сам Уолл-стрит не произвел на меня особого впечатления. Несколько красивых зданий – а какие глобальные экономические операции в них производятся, мне неведомо.
 

Понятно, что на Манхэттене гости из-за рубежа спешат к месту теракта, потрясшего весь мир 11 сентября 2001 года. На месте разрушенных башен-близнецов вознеслось новое здание  Всемирного торгового центра – Башня Свободы. Этот небоскреб открылся в 2014 году. Он самый высокий в Западном полушарии: 541 метр. В память о жертвах теракта рядом построен мемориал – огромное углубление в земле квадратной формы. Возле него фотографируются туристы, резвятся детишки. Террористы хотели уничтожить Жизнь, но она продолжается – и это замечательно!
 








Удалось заглянуть в те районы Нью-Йорка, о которых когда-то шла недобрая слава. Я представлял себе их по стереотипам художественной литературы и кинематографа. 
 

Место действия «Вестсайдской истории» я не нашел. Сейчас эта часть Манхэттена выглядит благопристойно, молодежных уличных банд не видно. Есть в Америке такое слово – «джентрификация». Оно означает процесс заполнения бедных районов более состоятельными жителями, меняющими их облик. У этого явления есть свои противники – они усматривают несправедливость в том, что социально слабое население вытесняется в результате экономического оживления на менее престижные окраины или в другие города. Джентрификация явно наблюдается в нашем Тель-Авиве, но... это тема для отдельного разговора.
 
Не произвел на меня ужасного впечатления и Гарлем. Этот район я не имел возможности досконально изучить, но видел довольно чистые скверики, в которых аккуратно одетые юные афроамериканцы гоняли мячик, а их младшие братья и сестры с мамашами чинно жевали что-то на скамейках.
 
Наименее эстетичным я нашел Чайна-таун. Тут множество сувенирных лавок, мелких магазинчиков и ресторанов. Очень шумно из-за криков торговцев, но никаких опасностей не ощущаешь. Я попал сюда в будний день – говорят, что здесь стоит побывать в китайские праздники, которые являют собой замечательное зрелище.
 
Бруклин когда-то был отдельным городом и даже конкурировал с Нью-Йорком. Сейчас это самый населенный район Нью-Йорка: 2,6 миллиона человек. Эмиграция из бывшего СССР привела к появлению здесь большой русскоязычной общины. На каждом шагу наблюдаешь знакомые картинки: русские торговые точки, русские продавцы в американских магазинах, множество русских газет. Старушки входят в транспорт и по-русски спрашивают, в каком направлении им ехать и где выходить. В магазине женщина протестует у кассы на беспомощном английском: набрала товаров на все имевшиеся деньги и не учла, что к их стоимости добавляется налог. Я уже не говорю о том, что если в метро кто-то долго и громко говорит по мобильнику, то это явно из «наших».
 
В Бруклине много синагог. Мы каждый день проходили мимо ешивы. Я обратил внимание на то, что в ее дворе оборудована баскетбольная площадка. Это в Израиле почему-то считается, что детям харедим спорт не обязателен, а их неважные физические кондиции становятся аргументом для освобождения от призыва в армию.
 
В Бруклине мы жили совсем близко (одна остановка на метро) от легендарного Брайтон-Бич. Не могли не посетить этот район. Ничего анекдотического я не заметил. Плотность русскоязычного населения выше, чем в Бруклине. Очень много русских вывесок. Единственное, что удивило: прилавки с грудами разного тряпья по цене в 99 центов  - неужели кто-то это покупает?..
 
Зато здесь замечательный пляж, широченная набережная вымощена деревом. По ней приятно шагать и ездить на велосипеде. Глядя в прекрасные океанские дали, забываешь, что за спиной – «русское гетто».
 

В мои годы после 15 дней в огромной стране нельзя всем наивно восхищаться. Но мне понравилась Америка и особенно - американцы. Наверняка среди них встречаются и неприятные типы с плохим характером, даже психи, алкоголики, наркоманы. Но подавляющее большинство американцев  вежливы, они охотно отвечают на вопросы, они приветливо улыбаются. Сидя за рулем, они с готовностью пропускают вперед другую машину или пешехода. Куда бы ты ни зашел, сразу слышишь: «Я чем то могу вам помочь?»
 
И еще немаловажная для меня тема. Не знаю, почему многие знакомые, посещавшие Америку, говорят, что там скверная еда. На мой взгляд, питание отличное! В супермаркетах – совсем недорогие и вкусные колбасы, ветчины, молочные продукты. Полно фруктов и ягод. Их цены в переводе с фунтов на килограммы сопоставимы с нашими.
 
В Нью-Йорке трапеза в ресторанчике, возможно, обойдется дороже, чем в Израиле. Но порции большие. Даже в заурядной закусочной стейки качественней аналогичного блюда в тель-авивском кафе. Гамбургеры тоже вкуснее.
 
Наверное, меня упрекнут за переход к слишком прозаическим вещам. Что ж, в дальнейшем я намерен поговорить о возвышенном...    

воскресенье, 5 августа 2018 г.

Впервые на просторах Америки. Часть1

Как-то так получилось, что я всю жизнь постоянно путешествовал, но вот в Америке ни разу не был. Только в этом году появился серьезный повод пересечь океан: мой сын делает пост-докторат в Гарварде. За 15 дней я посетил не только Бостон, постарался побольше увидеть. Мои путевые заметки, конечно, сумбурны. Они предназначены не тем, кто регулярно наведывается в США, и отражают мои первые впечатления от этой страны.



Операция «Чемодан»

Если театр начинается с вешалки, то новая страна – с паспортного контроля и получения багажа в аэропорту.
 
Я летел из Израиля самолетом «Эль-Аль» до аэропорта Кеннеди, а там должен был пересесть на американский бостонский рейс. Моя попытка предъявить свою визу компьютеру в ДФК оказалась неудачной. Он ответил, что не может считать данные паспорта. Я не удивился, так как давно знаю, что компьютеры меня не любят. Поинтересовался у чиновника, что делать. Тот указал мне нужное окошко. Сидевший за ним чиновник понимающе кивнул, снял мои отпечатки пальцев и пожелал приятного пребывания в Штатах.
 
После этого оставалась еще одна процедура. Дело в том, что в Америке при полете с пересадкой багаж не летит до конечного пункта: после первой посадки его надо получить и оформить на следующий рейс. Это я сделал быстро и полетел дальше. Но по прибытии я долго и тщетно ждал свой багаж. Чемодан - в отличие от меня – не доставили в Бостон. Я пошел жаловаться – товарищами по несчастью оказались еще двое израильтян. Служащая записала мою фамилию, я дал ей для связи адрес и телефон сына.
 
На быстрое появление своего чемодана я не рассчитывал. Один раз аналогичный случай произошел у меня в Германии. Багаж прислали через три дня.

Я сказал встречавшему меня сыну, что мне придется заглянуть в магазин и купить кое-что на первое время. Но экстренному шопингу помешал его зазвонивший мобильник. Из бостонского аэропорта сообщили, что мой чемодан нашли и доставят следующим рейсом из Нью-Йорка. В дальнейшем сыну звонили каждые полчаса и информировали о приближении багажа к Бостону. К вечеру, еще засветло, чемодан благополучно выгрузили у дома, где он живет. Я понял, что американцы добросовестно отрабатывают свои зарплаты.


Бостон – колыбель американской революции и цитадель науки

Бостон – столица штата Массачусетс, один из старейших городов США. Основан в 1630 году. Важные страницы его истории связаны с завоеванием независимости. Именно здесь состоялось знаменитое «бостонское чаепитие»: в 1773 году в ответ на ужесточение налогов англичанами массачусетские колонисты проникли в местной гавани на корабли с грузом чая и сбросили его в воду.
 
В Бостоне проживают 600 тысяч человек, но население Большого Бостона, включающего примыкающие городки, в десять раз больше. У этого района единая система общественного транспорта, включающая первое в Америке метро.
 

Один из смежных городков – Бруклайн. Здесь поселился мой сын с женой. Очень симпатичное, тихое место: чистенькие домики старинной постройки в два-три этажа, много зелени. В Бруклайне всегда проживали зажиточные еврейские семьи: до сих пор сохранилось немало синагог.
 
В Бруклайне родился Джон Кеннеди. Вроде тут есть его музей, но у меня было такое плотное расписание, что я его не искал.
 
Бостон – красивый и уютный город. Здесь достаточно небоскребов, однако сохранились целые кварталы богатых фешенебельных зданий, построенных в XVIII-XIX веках.
 

О временах революции напоминает Тропа Свободы, проложенная мимо главных исторических памятников. Ее невозможно не заметить, так как она выделяется на тротуарах и мостовых особым цветом. Я записался на проходящую по ней  бесплатную экскурсию, которая стартует в городском парке, и прошел все четыре километра. Вел нас пожилой толстячок в шортах и широкополой шляпе, говоривший очень живо, эмоционально. Он показал нам Капитолий, построенный в конце XVIII, кладбище, где похоронены участники Войны за Независимость, места самых жестоких столкновений  между англичанами и повстанцами.
 
                                              На Тропе Свободы

Городской парк Бостона содержится в прекрасном состоянии. (Вскоре я убедился в том, что в любом районе страны заботятся о сохранении природы). В парке можно отдохнуть от жары у искусственных прудов. По их берегам разгуливают гуси, утки, индюки - жирные и наглые.
 
В центре Бостона возведен памятник жертвам Холокоста. Это шесть стеклянных башен. Они символизируют шесть миллионов погибших евреев, шесть лет геноцида, шесть крупнейших нацистских лагерей смерти...
 
Бостон – важнейший центр образования, науки, культуры. К лучшим вузам мира относятся Гарвардский университет и Массачусетский технологический институт. В Америке они входят в элитную университетскую «Лигу плюща». Оба учебных заведения находятся в городке Кембридж, отделенном от Бостона рекой Чарльз-ривер. Но им там уже тесно, и некоторые их факультеты, исследовательские институты размещаются в Бостоне.
 



                                        Публичная библиотека Бостона

Высоко котируются также Бостонский университет, Бостонский колледж, а общее количество высших учебных заведений постепенно приближается к сотне! Не удивительно, что на улицах Бостона встречаешь в основном молодых людей. Здесь учатся представители разных стран, среди них заметное место занимают израильтяне.
 
Мой сын темой пост-доктората избрал применение математических методов в палеогенетике. Я посидел на научной конференции, организованной его институтом вместе с израильскими университетами. Из услышанного понял только то, что сегодня предыстория человечества уже не оперирует гипотезами и изучается самыми точными научными методами, а находки археологов на территории Израиля имеют огромное значение для создания картины формирования цивилизации.
 
Гарвард и Массачусетс я осмотрел в составе организованных групп. Экскурсоводами были волонтеры-студенты, с воодушевлением рассказывавшие о своих альма-матер.
 
В Гарвард провинциал вроде меня входит с мистическим чувством – как в Хогвартс из «Гарри Поттера». Список из 75 Нобелевских лауреатов – выпускников университета – действительно волшебство! На территории Кембриджа это особый город со своим руководством, своей полицией, своей пожарной командой.
 

Гарвардский университет – старейший в США. Даже по европейским  меркам у него солидный возраст. Он открылся в 1636 году – вскоре после основания Бостона.
 
Университетский кампус очарователен: невысокие здания из красного кирпича, вековые раскидистые деревья, памятники основателям.
 
О мощной базе Гарварда говорят его библиотеки и музеи. Библиотека считается третьей по величине в США (после Библиотеки Конгресса и... Публичной библиотеки Бостона – в нее я не мог не заглянуть и поразился как архитектурным достоинствам, так и комфортным условиям для интеллектуальной деятельности). Она представляет собой целый комплекс книгохранилищ. Центральное из них носит имя еврейского юноши Гарри Виденера. Это огромное здание передала в дар университету Элеанор Виденер в память о своем сыне – страстном библиофиле, погибшем в 1912 году на «Титанике».
 



                                            Библиотека Гарварда

Университету принадлежат Археологический музей, Музей естественной истории, а также Музей искусств, который я посетил. Об американских художественных музеях я расскажу позже. Пока только замечу, что коллекция гарвардского музея – высшего мирового класса. Не выходя из его стен, можно писать диссертацию по любому периоду истории искусства.
 
Массачусетский технологический институт основан «только» в 1861 году. Он пользуется колоссальным авторитетом и считается лучшим техническим вузом планеты. Это крупнейшая научно-исследовательская структура в мире, выполняющая важнейшие оборонные заказы. Именно МТИ принадлежит рекорд в подготовке будущих Нобелевских лауреатов: 81!
 

Старое здание Массачусетского технологического института, как и Гарвард, построено в классическом стиле с обязательной большой лужайкой перед входом, на которой проводятся все торжественные церемонии. Новые корпуса МТИ – высотки, отличающиеся оригинальной архитектурой, внутри они украшены инсталляциями и прочими произведениями современного искусства. Проходя по коридорам, обращаешь внимание на преобладание небольших учебных помещений. В маленьких группах студентов лучше вызревает творческая мысль...  
 
В 2011 году с Массачусетским технологическим институтом подписал соглашение о сотрудничестве исследовательский центр «Сколково». Но после возвращения президента Медведева на прежнюю должность никто не вспоминает ни о «Сколкове», ни о соглашении с американцами...
 
Экскурсия завершилась в Музее МТИ. Я предполагал, что его экспозиция будет посвящена истории и достижениям Массачусетского технологического института. Но музей гораздо интересней. Здесь можно увидеть и роботов, и космические аппараты, тем не менее целый этаж посвящен теме... непредсказуемости научно-технического прогресса.
 
Выставка Артура Гансона, современного художника, скульптора, музыканта, инженера (!), названа полемически:  «Perpetual useless» («Вечный бесполезный»). Художник демонстрирует мудреные технические устройства, которые без конца повторяют какие-то сложные, но совершенно бессмысленные действия. Уж не «намекает» ли он на то, что вся современная техника якобы облегчает жизнь человека, но отдаляет его от природы и понимания смысла бытия?..
 
Много ассоциаций вызывает выставка работ Сантъяго Рамона, умершего в 1934 году. Он был выдающимся нейрохирургом, исследователем центральной нервной системы, лауреатом Нобелевской премии. В ходе своих опытов ученый делал рисунки. Они неожиданно утрачивают свою документальную функцию и приобретают самостоятельное эстетическое значение, в чем-то перекликаясь с... ранним абстракционизмом! Вот, например, картинка, напоминающая деревце, а на самом деле это, как указывает автор, «Схема передачи мысли нейронами»!
 

Я не читал работ Рамона. Не увлекался ли он философией пифагорейцев или учением о музыке сфер, искавших в науке универсальные принципы строения мира?..
 
А вообще признаюсь: выдающиеся достижения американского высшего образования вызывают непростые мысли. Почему в США университеты процветают в основном за счет спонсоров, а в еврейском государстве они полагаются только на госбюджет и не вылезают из «минуса»? Не гипертрофирована ли у нас забота о «национальной специфике», которая много отнимает у науки? Можем ли мы, окруженные врагами, спокойно смотреть в будущее, когда израильские школы и университеты уступают по качеству обучения аналогичным учебным заведениям многих стран?.. Грустная тема. Чем размышлять об этом, лучше вспомнить более веселые бостонские впечатления.
 
В один из вечеров сын повел меня в Музыкальный колледж Беркли, студенты которого выступают с бесплатными представлениями. Перед спектаклем мы заскочили перекусить в мексиканский ресторанчик. Неожиданно я увидел на стене несколько картин местного художника Sean Boyce, рисующего солнечные городские пейзажи. Если бы он жил в Израиле, я с уверенностью назвал его подражателем Зои Север!
 

А в музыкальном колледже выступала с моно-мюзиклом талантливая студентка корейского происхождения Содам Юн. Она сама написала забавную пьесу и исполнила ее с большим куражом и вкусом. Всё было на очень высоком уровне: и вокал, и хореография, и игра. По-моему, после окончания колледжа девушка вполне готова выступать на Бродвее, где я побывал чуть позже, в Нью-Йорке...

По следам последнего из могикан

Из Бостона я рано утром отправился в Олбани, где, согласно предварительной договоренности, меня ждал на автобусной станции мой старый школьный друг Лео. В детские годы его третировали учителя за скверную успеваемость. Голова у ребенка работала прекрасно, но он ненавидел советскую школу, где ему было скучно и неинтересно. Интерес Лео нашел через много лет в Израиле: здесь он работал в авиационной промышленности, занимался созданием самолетов и спутников. В конце 1980-х уехал в США, переключился на другие проблемы и стал генеральным директором предприятия – крупнейшего в мире производителя магнитов для томографии. Сейчас он на заслуженном и хорошо обеспеченном отдыхе, живет в Нискаюне (штат Нью-Йорк) в лесу, много путешествует и читает.
 
Лео предупредил меня, что вместо пыльных городов мы посмотрим самые красивые места Америки и, чтобы не терять времени, я уже поутру должен быть готов стартовать. Я забросил чемодан в его спортивную машину, и мы покатили куда-то в горы.
 
По дороге мой гид указывал на главные достопримечательности. «Это мост Тадеуша Костюшко. Это река Хадсон. А это город Трой – тут жил тот самый дядя Сэм».
 
Я знал, что Костюшко участвовал в польском восстании и в американской революции. Оказывается мост, соединяющий Квинс с Бруклином, построили в 1939 году. Через год, когда Польшу уже поделили Сталин и Гитлер, знаменитый мэр Нью-Йорка Фиорело Ла-Гвардиа присвоил мосту имя Костюшко. На торжественной церемонии он с пафосом сказал, что Польша непременно обретет свободу. Мост постепенно устарел, вызывал огромные пробки, и его взорвали, а в 2017 году заменили новым.
 
Что касается Хадсона, то меня удивило, как я мог не знать о такой большой американской реке. Постепенно сообразил, что это тот самый Hudson, который по-русски называется Гудзон! Но, конечно, менять искаженное название уже не стоит. Оно давно вошло в русский язык и русскую литературу:

Взвоют и замрут сирены над Гудзоном,
Будто бы решая: выть или не выть?
Лучше бы не выли. Пассажирам сонным
Надо просыпаться, думать, есть, любить... (В. Маяковский).

Городок Трой получил название в честь древней Трои – в США много подобных пышных топонимов. Когда-то он был процветающим промышленным центром, но впоследствии утратил это свое значение. Главная достопримечательность -  один из старейших в стране политехнических институтов.
 
Не все знают, что именно здесь жил Дядя Сэм – не картинка, а реальный человек. Во время британо-американской войны 1812 года местный промышленник Сэм Уилсон поставлял американской армии тушенку с этикеткой «U.S. beef». Солдаты шутили, что их кормит Дядя Сэм (Uncle Sam). Позже изображение пожилого джентльмена с бородкой, в цилиндре со звездами и полосатых панталонах стало символом США (в советском политическом лексиконе словосочетание Дядя Сэм было злобным ругательством).

Тем временем мы с Лео ехали на север штата Нью-Йорк. Остановились у озера Лейк-Джордж. Оно расположено у покрытого лесами горного хребта Адирондак. Длина озера – 50 километров, ширина – несколько километров. Вода очень чистая. Курорт Лейк-Джордж – место отдыха богатых американцев. Средний класс может найти пляжи и парки поближе к месту жительства и подешевле.
 




На озере Лейк-Джордж и в его окрестностях развивались романтические события романа Фенимора Купера «Последний из могикан». Фигурирующий там форт Уильям-Генри после реконструкции в 1950-х годах превратился в музей.
 

На следующий день Лео и его очаровательная супруга Соня повезли меня в Кларк-музей, где проводятся интересные выставки. О музее я расскажу отдельно. А ехали мы через штат Вермонт. Очень красивые места – Зеленые горы, отроги Аппалачей (Вермонт по французски – Зеленая Гора). Вершины чуть повыше километра утопают в густых лесах.
 


Должен сказать, что я представлял себе Америку как страну, где завершился процесс урбанизации, и не подозревал, насколько бережно поддерживается в ней экологическое равновесие. Хорошие хозяева!

Город Франклина

Следующим пунктом моего путешествия была Филадельфия, столица штата Пенсильвания. Полуторамиллионный город, пятый по величине в США, с богатыми культурно-историческими традициями. Здесь в 1776 году Колокол Свободы возвестил о принятии Декларации Независимости, после чего Филадельфия стала временной столицей США. Одним из подписавших ее отцов-основателей был Бенджамин Франклин. Его жизнь тесно связана с Филадельфией.  

Франклин вырос в бедной семье (17 детей!), и отец не смог дать ему даже минимального образования. Благодаря огромной воле и талантам Франклин стал писателем, философом и всемирно известным ученым, изучавшим природу электричества. Он много занимался просвещением: открыл первую в Америке публичную библиотеку, основал Филадельфийскую академию, превратившуюся в престижный Пенсильванский университет. Франклин сыграл важную роль в Войне за Независимость (об этом можно прочитать в романе Фейхтвангера «Лисы в винограднике»), он - один из авторов американской Конституции. Ему принадлежит чисто американский афоризм: «Время – деньги». На его надгробном камне выбита эпитафия: «Он вырвал у неба молнию, а затем у тиранов скипетры».
 
В Филадельфии меня опекал старый друг Саша Могилянский, бывший чемпион СССР по стоклеточным шашкам, международный гроссмейстер. Во время шашечных соревнований, тянувшихся неделями, он был одним из немногих спортивных коллег, с которыми я мог для снятия напряжения «сменить пластинку», поговорить на любые темы. В Америку Могилянский  попал в достаточно солидном возрасте и уже не мог найти применения диплому одного из лучших советских технических вузов. Но благодаря творческому мышлению и энергии не растерялся, начал выпускать рекламные издания, построил двухэтажный дом с бассейном, создал новую семью, вырастил двоих детей.
 

В подвальном этаже огромного дома мы с Сашей допоздна вспоминали былые времена, перипетии турнирных баталий. Саша делился планами: он готовит редкую по жанру книгу о самых смешных эпизодах своей спортивной биографии. В то же время надеется рассказать об уродствах советского «большого спорта» - о чем и сегодня, по известным причинам, почти ничего не пишут.
 
Ночные посиделки мы заканчивали обсуждением завтрашней культурной программы. Саша живет далеко от города, и требовалось точно рассчитывать время, так как в моем распоряжении были всего два дня.
 



Филадельфия – богатый город, просторный и зеленый. Его пересекают реки Делавер и Скулкилл. Считается, что именно в Филадельфии наиболее ярко проявляется история американской архитектуры. Среди небоскребов располагаются симпатичные старые улочки, парки, аллеи, старомодно-внушительные здания музеев, театров, вокзалов, учебных 
заведений.


Туристы спешат увидеть прежде всего Индепенденс-холл - Зал Независимости, где был подписан документ о рождении Соединенных Штатов Америки.

Мы с моим другом успели посетить три замечательных музея. На прощанье Саша сказал мне, что глубоко удовлетворен интеллектуальным содержанием нашего общения. После этого меня ждал Нью-Йорк...   
           

воскресенье, 15 июля 2018 г.

Тихий уход скромного виртуоза

Перебирая стопку книг, которые всегда откладываю до момента, «когда руки дойдут», увидел на одной из обложек имя Михаила Зива. Подумал, что пора напомнить о нем читателям – чего он сам делать не умел...

 

Недавно миновало три года со дня смерти Михаила Зива. Мы не были очень близки, но я с ним легко находил общий язык - как со всеми настоящими профессионалами среди местных русскоязычных литераторов.

Незадолго до смерти он позвонил мне (я удивился, так как мы по телефону не общались) и сказал, что заинтересовался статьей о... Берии на моем сайте! «Я бы мог тебе рассказать о Берии такое, что ты нигде не узнаешь, - просто, со свойственной ему скромностью сказал Михаил. – Надо как-то пересечься, выпьем пива, поговорим...». Я, конечно, заинтересовался, даже сделал пометку в дневнике: «Позвонить Зиву», но подумал, что успеется. Так мы и не пересеклись.
 
Уверен, что Михаил мог поведать мне нечто поразительное. Полагаю, что это было связано с его отцом, человеком очень высокого советского статуса, лауреатом Сталинской и Ленинской премий.
 
Я никогда не слыхал от Зива рассказов о его прошлом. Может, наше общение было недостаточно доверительным, а, может, он предпочитал говорить стихами.
 
Михаил Зив был настоящим поэтом, потому что без сожалений оставил удобства и достаток родительского дома в Ленинграде, зарабатывал на жизнь самыми непрестижными работами, не считался с обывательскими представлениями о добропорядочности и находил комфорт только в писании стихов. Как писал классик: «Так и надо жить поэту, Я и сам сную по свету, Одиночества боюсь...».
 
Финишный отрезок своей поэтической траектории Михаил Зив прочертил в Израиле, где жил с 1992 года. Он много писал, печатался в местных и зарубежных альманахах, участвовал в различных проектах, выпустил книгу «Мед из камфоры» и – при всей своей асоциальности - получал премии.
 
Много лет Зив работал над своей главной книгой. Поэма «Из переписки с Лавинией» увидела свет уже после его смерти.
 
Эта книга, как и ее автор, ни на что не похожа. Кто сегодня пишет поэмы в сто страниц? Но Зив писал не «сюжетную» и не «исповедальную» поэму. Ее сюжет – сама поэзия.
 
Наверняка (судя по конкретным деталям) адресат писем поэта Лавиния – лицо реальное, как и автор («лирический герой»). Но в то же время эта женщина наделена старинным литературным именем, что переводит поэтический диалог во вневременную плоскость. Себя поэт называет соответственно – «сержантом бессмертия».
 
Именно из-за этого переплетения реальности и фантазии, воспоминаний и ассоциаций читатель напрасно будет пытаться мысленно придать тексту логику чувств или фактов. Сто страниц поэмы – это уплотненный до предела словесный замес.

Иногда можно уловить в стихах канву реальности:

Меж нами пустяк: два-три моря да пара систем, -
Ну, горные, вздорные, нервные слишком системы,
Сирень на плетень и обои несбывшихся стен,
Ну, говор ночной или вкратце: семейные сцены.

Но тут же эти наводящие намеки сносит поток метафор:

Я б, может быть, робкой стопой и побрел в Эрмитаж,
Но выйду на пляж, увязавшись, как должно, за ветром
Из неких Итак, что плывут, гомоня абордаж,
И кажутся письмам устойчивым смыслом заветным.

Я, верный Горацио, мой ненадежный компьютер,
Что в рыбьей крови содержал дорогой отравин доз,
Лия перламутром уже наступающих утр,
Всосет мою вечность в почти развидневшийся «
Windows».

Читатель должен пускаться в это литературное путешествие, как моряк в тайфун: не обращая внимания на обрушивающиеся на него интеллектуальные валы и лирические струи, стремясь только добраться до следующей главы – а там опять начнется это головокружение от словесного водопада.

Даже из приведенных цитат можно оценить виртуозное построение стиха: аллитерации, внутренние рифмы, поразительный язык, включающий анахронизмы, современный сленг и неологизмы авторского изготовления. По мастерству рифмовки с Зивом трудно кого-то сравнить:

Кто в небо не мусорил? – тотчас глаза подыми! –
Восторгом и ужасом, кои вдруг преподнесли вам, -
Не жался к толпе ли на вскрике ее пандемий?
В ней клятвы не квакал, моргая своим черносливом?

Истинный знаток поэзии и человек менее искушенный, но надеющийся постичь магию стиха, должны перечитать много раз книгу Михаила Зива «Из переписки с Лавинией». Это очень современная тотальная поэзия, включающая в себя и традиционные, и создаваемые на глазах у читателя смысловые коды.
 
Михаил Зив был настоящим мастером. Как всякий большой мастер, он не нуждался в саморекламе и ушел незаметно. Даже чересчур...

 


среда, 11 июля 2018 г.

Большой стеб как большой социальный заказ

Выставка Зои Черкасской в Музее Израиля уже несколько месяцев вызывает ажиотаж. Карикатурное изображение и нашей алии, и обретенной ею исторической родины не оставляет равнодушными ни русскоязычных посетителей, ни старожилов Израиля. Но, когда доходишь до последней стены экспозиции и убеждаешься в однообразии тематики и стилистики, эпатаж уже не действует и задаешься вопросом: а почему после почти 30 лет в стране художнику потребовалось так старательно «прикалываться» по поводу братьев по алие?


Музей Израиля устроил выставку Зои Черкасской с размахом. 25 больших полотен и чуть не сотня рисунков! Неподготовленного посетителя эти эпатажные работы ошарашивают дерзкими сюжетами, яркостью красок  и отсутствием любых «комплексов».
 
Зоя Черкасская и куратор Амитай Мендельсон назвали выставку «Правда. PRAVDA. פרבדה». Отсылка к главной советской газете сразу предупреждает, что мы увидим примитивизированное изображение действительности, а употребление трех языков «намекает» на отсутствие принципиальных различий между страной исхода и исторической родиной и даже - на универсальный, глобальный характер тех уродств, которые будут показаны!
 
Советскую жизнь Зоя Черкасская, родившаяся в 1976 году и репатриировавшаяся в Израиль в 1991-м, помнит хорошо и изображает без ностальгии и идеализации. Это нищета, унизительное отсутствие самых необходимых вещей, оболванивание людей, антиэстетический облик жилищ, улиц, городов, похабные надписи и рисунки на заборах. Конечно, больше всего времени Зоя проводила в школе, которой посвящен большой цикл рисунков. Они запечатлели тоскливые уроки, сиротскую столовую, грязный туалет, драки.  Подростком Черкасская слушала лозунги «перестройки». Этот период предстает на ее полотнах таким же унылым, как и «эпоха застоя»: появляются новые плакаты и портреты на стенах домов, но товаров становится еще меньше, а болтовни больше. Длинная очередь за хлебом, который продается в странном красном домике, напоминает долгое стояние у Мавзолея. В своих квартирах граждане тупо поглощают скудную пищу, с одинаковым равнодушием слушая шаблонную программу «Время» и экстренное сообщение о путче... 








Что, по «концепции» Черкасской, меняется для советских евреев с переездом в Израиль? Как предвещает название выставки, меняется только алфавит! На «программной» картине Черкасской по трапу компании «Эль-Аль» без энтузиазма спускаются на Землю Обетованную нелепо одетые репатрианты, не обращающие внимания на чиновницу с кипой израильских флажков. Картина названа смело: «Новые жертвы» - эта формулировка обрастает злой конкретикой на полотнах Черкасской.
 
Здесь нет картин, написанных с радостью, улыбкой или хотя бы призывающих к раздумьям, – только безапеляционный сарказм, издевка, мрачный гротеск. Перевод раннего Топаллера из вербальной плоскости в визуальную.
 
«Алия 1990-х»: голая ола хадаша стоит на карачках, выставив свои прелести.    


«Ицик»: свою «русскую» работницу-блондинку нагло лапает смуглый фалафельщик (вспоминается «остроумная» шутка покойного Дуду Топаза: «В чем разница между «русской» и фалафелем? Цена одинаковая, но «русскую» можно употребить несколько раз»). 


«Гребаный иврит»: семейство репатриантов мучительно осваивает язык, только дедушка упрямо  читает «Русский израильтянин», который пугает проблемами с пенсиями.

«Химическая атака»: в дни войны в Персидском заливе «русская» семья сидит неглиже в противогазах и беззаботно играет в карты. 
 

«Обморок раввина»: в квартиру «русских», проходящих гиюр, изучающих религиозные предписания, является с проверкой представитель раввината и с ужасом обнаруживает, что из кастрюли на плите торчит свиной пятачок.


«Сало русское едят»: на витрине некошерного магазина кощунственно соседствуют сыры и свиные колбасы (одна из них называется «Молочная»!).




Вообще некошерное питание новых репатриантов, их любовь к свинине и водке – одна из центральных тем выставки:  О духовной жизни новых граждан страны Черкасская всерьез говорить не хочет. Поиздеваться – пожалуйста! В матнасе на стене красуется плакат: «Добро пожаловать на неделю русской культуры в Ашдоде!». На сцене – какая-то пошлая олимовская самодеятельность, в пустом зале сидят две «русских» старушки...


Эта точно выверенная симметрия советского и израильского негатива полностью соответствует «концепции» выставки. Как отмечается в разъяснительном тексте в первом зале экспозиции: «По мнению Зои Черкасской, все мифы оказались иллюзией: и сионистская мечта о национальном очаге, и советские обещания идеального мира».

Подобные «обобщения», параллели, проводимые между Израилем и Советским Союзом, удручающе банальны (любимая тема новых репатриантов в ульпанах в первые месяцы в Израиле) и уж никак не могут быть отнесены к интеллектуальной области. Но в конце концов дело художника – не философствовать, а рисовать.
 
Зоя Черкасская последовательно раскрывает свою «мысль» пластическими средствами. В построении выставки прослеживается назойливая дихотомия.
 
В советской школе мальчика со скрипочкой бьют антисемиты, в Израиле щуплого ашкеназа с тем же инструментом терроризируют более крепкие чернявые сверстники.     

Две работы - «1991 в Украине» и «Пятница в шхуне» - сознательно объединены указанием: «Диптих». На обеих картинах мусор, драки. В украинском городе устаревший плакат «Слава КПСС» сочетается с актуальным призывом «Коммуняг на виселицу!», а ивритоязычные жители израильского микрорайона малюют надпись: «Русские убирайтесь в Россию». Но над Украиной еще мирное небо, а на израильский квартал падает арабская ракета...
 

«Обрезание  дяди Яши» может показаться чисто израильской сатирой:  два раввина укорачивают гипертрофированный до метафоры член нового репатрианта. Но, по признанию Черкасской, она старается, «чтобы мост был и в одну, и в другую сторону». Один из раввинов держит в руках Тору, которая красным цветом и звездой (правда, шестиконечной) на обложке напоминает пособие по марксизму.
 



А вот еще одна с виду израильская зарисовка: пожилой репатриант подбирает гнилые овощи. Но название картины восстанавливает паритет: «Один день Ивана Денисовича в Израиле». Какое отношение имеет герой Солженицына к Израилю? Всего один день - почему? А по кочану! Такие образные сцепления возникли в пылком воображении художника.  Конечно, это не прихотливые ассоциации, а рационально проводимая линия: невозможно отрицать мерзости советского строя, но очень хочется пообидней отозваться и об Израиле...
 


Зоя Черкасская на 42-м году жизни обладает прочной репутацией, признана в Израиле и за его пределами. Иностранные и израильские искусствоведы отстраненно истолкуют сюжеты картин, демонстрируемых на этой выставке, объяснят место этого цикла в творческой эволюции художника. Им всё равно что «анализировать». Но у нас, «русских», в силу большей причастности к теме возникают вопросы.
 
Художник имеет право на критику. Но почему критический взгляд Зои Черкасской не поднимается выше пояса, сфокусировавшись на желудке и гениталиях?
 
Художник в наши дни имеет право на стеб. Но занимается ли крупный художник стебом всю жизнь?

Когда несколько лет назад Зоя Черкасская входила в группу «Новый Барбизон», критики отмечали, что она возвращает реализм израильскому изобразительному искусству. Тем не менее реализм предполагает умение видеть и мыслить. Пьяницы, неучи, проститутки, потребители свинины  – это всё, что рассмотрела и поняла Зоя в миллионной алие? Можно было бы понять создание такого набора карикатур в начале 1990-х как первую сатирическую и самокритичную реакцию «русского» художника на новое явление в израильской жизни. Но явление давно видоизменилось, дифференцировалось – а художник увлеченно эксплуатирует старые штампы.
 
Сама Зоя называет свой стиль «соцреализмом, но не догматическим». Она признается, что в ее отношении к бывшему СССР уживаются и сатира, и ностальгия. На ее теоретизирование лучше не обращать внимания... Проблема нынешней выставки Черкасской – в том, что она рассчитана на эстетически девственного обывателя, потрясенного голыми задницами на вернисаже и готового поверить, что ему предложили нечто смелое и новое. На самом деле русское искусство давно постигало феномен «советской культуры» и оставило позади подобные молодежные эскапады! 
 
Превращение советской действительности в гротеск, обыгрывание ее нелепостей началось уже у художников советского андеграунда полвека назад. Но авангардисты не ограничивались иронизмом (на сегодняшнем языке – стебом), а – как положено в искусстве - стремились философски осмыслить это извращенное бытие и найти ему духовно-эстетическую альтернативу. В знаменитых инсталляциях Ильи Кабакова продуманы до деталей и тщательно подобраны атрибуты советского существования. Ему не пришло бы в голову подменить эту интеллектуальную работу мальчишеским уподоблением коммунизма сионизму или капитализму.
 
Первым из художников обратил серьезный взгляд из Израиля на СССР Михаил Гробман, репатриировавшийся в 1971 году. Он решительно наступил на горло ностальгии по оставленной большевистской казарме. Издевательством над тупостью и пошлостью прежней жизни стала его знаменитая работа: чемоданы, обклеенные внутри убогими советскими открытками. В этом «духовном багаже» по сей день кому-то хочется найти что-то симпатичное...
 
В экспозиции Зои Черкасской много сарказма – но этого недостаточно, чтобы дистанцироваться от предмета изображения. Уже количество этих картин (увеличившееся в последние годы) слишком серьезно для стеба. Художник не обыгрывает советские клише, как делали представители Второго русского авангарда, а сопереживает по всем правилам весьма старомодного социального реализма.   

Чем же все-таки объяснить то, что Зоя Черкасская, обладающая и  талантом, и хорошей школой, и широким техническим арсеналом и, без сомнения, - знакомством с лучшими достижениями современного русского искусства, четверть века упорно рисует «русских» алкашей, шлюх и нищих стариков?
 
К сожалению, ответ один и тривиальный. Художественный истеблишмент хочет видеть «русских» именно такими! Нет, наверняка у интеллигентных руководителей музеев и галерей – как и у влиятельных деятелей в других видах искусства - нет личных этнических предрассудков. Но есть совершенно очевидный левый перекос. Они окончательно разочаровались в «русской» алие уже в середине 1990-х, когда поняли, что новые граждане страны не поддерживают «мирный процесс» и не голосуют за левые партии. Нашей «духовной элите» неинтересны «русские», давно ставшие израильскими профессорами математики и физики, учителями и инженерами, врачами и программистами, философами и журналистами, - потому что это свидетельства высокого интеллекта, а мысли и взгляды таких людей неприятны левым, пугают их. Поэтому до сих пор на израильских сценах и экранах новые репатриантки – это непременно охотницы на целомудренных израильских мужей (даже известный драматург Яир Лапид игриво пошучивал насчет этого), а из израильской литературы тема алии - когда-то очень важная для нее - практически исчезла. Если в былые времена в Израиле задумывались о глубинном значении «русских» истоков для становления новой израильской культуры, то сегодня для израильского общественного мнения Россия – это Путин и мондиаль. Выставка русского портрета в Тель-Авивском музее получает китчевое название «От Путина до Распутина»...  
 
Что характерно, проводя параллели между сионизмом и коммунизмом, Черкасская в Израиле высмеивает только "пейсатых" и с некоторым высокомерием изображает людей восточного вида. Не надо объяснять, какой группе израильян свойственно такое отношение. 

Молодые и одаренные представители «большой алии», уже в Израиле посвятившие себя искусству, быстро смекнули, какой «товар» надо предлагать тем, от кого зависят финансирование их замыслов и успешное продолжение карьеры. Подобно библейскому герою, смеявшемуся над своим отцом, кинорежиссеры угодливо ставят фильмы о «русских» пьяницах, наркоманах, проститутках. Какой-то театральный гений бегает по сцене, воткнув в зад израильский флаг, а «русские» художники живописуют зверства израильской военщины и рисуют карикатуры на руководящих страной «фашистов».
 
Последнее утверждение – не риторическая фигура. Помню, как несколько лет назад, преодолевая отвращение, я пошел на художественную (?!) выставку «Ивет», где обливали помоями ненавистного гуманному израильскому искусству «экстремиста». (Замечу, что никогда не видел вернисажей, посвященных Ицхаку Герцогу или Шели Ехмович). Была там и работа Зои Черкасской. Особо себя не утруждая, она изваяла поросенка и написала на нем: «Ивет». (В таких левых затеях, как на Олимпиадах, главное – не художественные победы, а участие).
 
Зоя Черкасская бравирует тем, что взгляды у нее не просто левые, но коммунистические. В принципе в этом нет ничего страшного. Коммунистами были Пабло Пикассо, Фернан Леже, Давид Сикейрос, Ренато Гуттузо. Но коммунист по крайней мере идет против мейнстрима, а Зоя Черкасская плывет по течению, чтобы обосноваться в комфортной нише. Она - якобы часть униженной и третируемой алии, но на самом деле давно обласкана израильским художественным истеблишментом и стала его частью. «Коммунистические убеждения» и подростковые высказывания о капитализме не мешают ей следовать рыночным законам. Тот, кто после посещения выставки заглянет в магазин при Музее Израиля, увидит там «русские» картинки Зои Черкасской, запечатленные на товарах широкого потребления: школьных тетрадях, ковриках для компьютерной мышки, кружочках, на которые ставят кружки пива. Тема пока пользуется спросом – рано от нее отказываться.
 
Подведу итоги. Талантлива ли Зоя Черкасская? Вне всякого сомнения. Отличаются ли ее работы оригинальностью и смелостью? Приходится констатировать, что она поставляет продукцию, успех и тиражирование которой гарантированы мощными и богатыми структурами. Можно ли восхищаться этими работами? Никому это не запрещается, но я лично восторгов не разделяю – мягко говоря. Будет ли Зоя Черкасская еще 30 лет рисовать несчастных «русских»? Не знаю. Посмотрим.   

 

 
   


четверг, 5 июля 2018 г.

Наша Тора по испанцу Cурбарану

Замечательная выставка открылась в Музее Израиля: «Яаков и двенадцать его сыновей». Это цикл из 13 картин кисти великого испанского художника XVII века Франсиско де Сурбарана.


Нельзя сказать, чтобы Сурбаран был хорошо известен советской интеллигенции.  Его работы находились в экспозициях Эрмитажа и Пушкинского музея. Но посетители равнодушно проходили мимо них. Сурбаран рисовал библейских героев, христианских святых, о которых в стране воинствующего атеизма никто понятия не имел. Не учили в советской школе и умению ценить тонкости живописного языка. 

В Израиле гуманитарное образование тоже хромает. Но тут любой школьник знает о праотце Яакове и его двенадцати сыновьях. Поэтому выставка в Музее Израиля вызвала немалый интерес.
 
Франсиско де Сурбаран (1598 – 1664) считается одним из выдающихся испанских художников «золотого века». Представитель севильской живописной школы, он пользовался большим успехом при жизни, работал и при королевском дворе. Сурбарана называли испанским Караваджо за колорит и искусство светотени.
 
Большинство полотен Сурбарана посвящены религиозной тематике. Быт представлен в его творчестве в основном натюрмортами и... мастерски выписанной одеждой персонажей картин. Но писал он только с натуры, благодаря чему достигал в изображении людей большой психологической убедительности.
 
История цикла «Яаков и двенадцать его сыновей» весьма интересна. Сурбаран взялся за эту работу в 1640 году и потратил на нее несколько лет. Специалисты считают, что 13 картин заказал какой-то монастырь в Южной Америке. В ту пору испанцы быстро прибирали к рукам континент, и миссионеры нуждались в наглядном материале для обращения местного населения в «истинную веру».
 
Скорее всего библейский цикл Сурбарана так и не отправился за океан. В 1727 году его приобрел на аукционе богатый португальский еврей Джеймс Мендез. В 1756 году 12 картин из 13 опять были выставлены на продажу. Их купил Ричард Тревор, епископ графства Дарем. Недостающее к тому моменту изображение сына Яакова Биньямина (эта картина сейчас хранится в английском замке Гримсторп в коллекции Уиллоби де Эресби) он заменил копией, которую заказал художнику Артуру Понду.
 
Для размещения полотен Сурбарана Тревор переоборудовал «длинную столовую» Оклендского замка. Всё это было сделано не из эстетических, а... идеологических соображений! Епископ, человек прогрессивный, выступал за уравнение в правах всех религий и считал необходимым диалог между христианством и иудаизмом.  Его гостей – в основном лиц духовного звания – в столовой встречали праотец еврейского народа и его сыновья!
 
                                     "Длинная столовая" в замке Окленд

За несколько веков Оклендский замок сильно обветшал и в двадцать первом веке уже нуждался в ремонте. Не так давно англиканская церковь собралась продать серию «Яаков и двенадцать его сыновей» - лучшую коллекцию картин Сурбарана за пределами Испании! Но тут появился бизнесмен и филантроп Джонатан Раффер. Он купил и замок, и всё его содержимое. Раффер питает честолюбивые надежды на превращение Оклендского замка в музей мирового значения. Помещения старинного здания, в том числе «длинная столовая», перестраиваются. А тем временем картины выставляются в разных странах.
 
В Музее Израиля для выставки Сурбарана выделено сравнительно небольшое помещение. В нем семья Иакова разместилась довольно плотно, и эти огромные полотна прозводят мощное впечатление!
 
Яаков и его сыновья – рожденные от нескольких жен - изображены в полный рост. Как всегда у Сурбарана, выразительны не только лица, но и фигуры, кроме того важнейшей характеристикой становятся одежда и прочие аксессуары. (Конечно, Сурбаран следует примеру других живописцев: у него древние евреи одеты по современной ему турецкой моде). Фон неважен – это небо и условные пейзажи. Художник понимает, что при изображении столь древней эпохи конкретизация ее обстановки невозможна (это бездонный колодец истории, о котором говорит Томас Манн в прологе к роману «Иосиф и его братья»).  
 
Патриарх Яаков, давший своему народу имя Израиля и разделивший его на 12 колен, - пожалуй, и на картине выглядит самой сильной и значительной личностью. В понимании замечательного портретиста могучий старец согнут не только возрастом (по библейской версии, он умер в 147 лет), но и великими драмами своей долгой жизни, читающимися на его лице. Тот, кто читал Тору, вспомнит, как Яаков страшился агрессивного братца Эсава, у которого украл первородство за чечевичную похлебку, как он страдал из-за великой любви к Рахели, как его сыновья жестокой резней в Шхеме отомстили за бесчестье своей сестры Дины. Но самой большой мукой Яакова была потеря любимого сына Иосифа, которого братья продали в рабство и которого он почти до смерти считал погибшим...
 
Первый из братьев по старшинству – Реувен. Он должен был бы унаследовать власть Яакова. Сурбаран подчеркивает его физическую мощь – недаром он обнимает колонну, которая кажется не столь уж массивной рядом с ним. Но эта картина отличается самым мрачным колоритом во всей серии, что передает драматизм судьбы Реувена. Когда-то он овладел наложницей отца, чего тот не забыл. Опущенная голова, скромная одежда Реувена напоминают о словах Яакова, предсказавшем на смертном одре будущее каждого из сыновей: «Реувен, первенец ты мой! крепость моя и начаток силы моей, избыток достоинства и избыток могущества. Стремительный, как вода, ты не будешь преимуществовать, ибо ты взошел на ложе отца твоего; ты осквернил тогда восходившего на постель мою».
 
                                                        Реувен

Главные роли в дальнейшей жизни народа Яаков отвел Иуде и Леви. Колено Иуды сохранило еврейскую государственность, а потомки Леви стали священнослужителями. Иуду у Сурбарана отличают величественная осанка, он в короне, роскошной мантии, со скипетром. Леви тоже в золоченом облачении, его проницательный взгляд (хотя и брошенный искоса) выдает ум, духовную глубину.
 
                                                           Леви
Наверняка художник долго думал о том, каким должен предстать в семейном интерьере Иосиф. Поскольку подразумевается, что сыновья изображены рядом с дряхлым Яаковом, его любимчик Иосиф - единственный ребенок от Рахели - уже не тот юный красавец, из-за которого женщины теряли голову. Это зрелый человек, и трудно сказать, насколько он соответствовал критериям мужской красоты Испании XVII  века. Тем не менее его репутацию избалованного мальчика и сердцееда поддерживает по-прежнему яркое облачение (конечно, это уже не та красивая рубашечка, из-за которой завистливые братья рассердились на Иосифа и чуть не убили): оттороченный мехом узорчатый наряд, элегантные застежки, даже на сандалиях кокетливые бантики.
 
                                                          Иосиф   
Не будучи ни искусствоведом, ни комментатором Торы, я не хочу никому навязывать свое восприятие и перечислять все 13 картин экспозиции. Выделил бы только полотно «Ашер», контрастирующее своей непосредственностью с возвышенным стилем всей серии. Яаков напророчил сыну: «Ашер - тучен хлеб его, и он будет доставлять яства царские». На картине Ашер несет корзину с хлебами, словно позаимствованную с очаровательных натюрмортов Сурбарана. То, что хлебцы свежевыпеченные и хрустящие, улавливает каждый, кто лакомился тапас на родине художника!
 

                                                           Ашер
                                                                           
Я всего лишь хотел передать свое впечатление от этой небольшой, но впечатляющей выставки. Сразу замечу, что посетить ее стоит, предварительно перечитав историю праотца Яакова и его сыновей и записавшись на экскурсию хорошего гида.
 
Если кто-то хочет посмотреть в Музее Израиля что-то «повеселей», без серьезной подготовки, то его полностью удовлетворит выставка Зои Черкасской. Но об этом я выскажусь отдельно...